– Спрошу, – пообещал я без особого энтузиазма, и следователь в тон мне ответил «давай».
– А профсоюз? – От воспоминаний о Жильцове у меня заныл сустав.
– Что профсоюз? Нет больше профсоюза. На Жильцова несколько уголовных дел, в их числе статья за похищение человека. То есть тебя. Газету закрыли. Анатолий Круглов, по кличке Круглый, вор в законе, стоявший за этой бандой, задал лататы, да так красиво, что мы его едва на турецкой границе задержали. Он, как выяснилось, бывший спортсмен-боксер, создал свою преступную группу из таких же бывших. Так что история со способом убийства Захарова прояснилась.
– Все-таки это был кулак? – уточнил я.
– Откуда знал?
– Догадайся.
Борис присвиснул и проговорил со смехом:
– Ну, после того как Вика нашла тебя, сопоставляя статьи про НЛО и отравление полей некачественными химикатами, я уже ничему не удивляюсь. Это не лингвист, это какой-то чертов шаман.
Мы посмеялись. Жильцов уже дал показания. По его словам, Захаров собирался сдать всю контору, и в созданной Селиверстовым ситуации с судами его срочно пришлось устранять до того, как тот отнес свое заявление в полицию.
Провожая, Борис вручил мне в здоровую руку папку с бумагами для Виктории и вдруг сказал доверительно:
– Ты все-таки с Викой поговори… Мне, пойми, тоже не нужны криминальные эксперты, которые любую экспертизу подмахивают. На эту Миллер надо хотя бы дело завести. А то ведь она один раз подписалась безнаказанно и второй раз подпишется. Я Вике говорил, что до судимости никто доводить не собирается, но потаскать-то обязательно надо… А то разведется сейчас таких экспертов. Этих же филологов хрен проверишь. Вон врача, его сразу видно – хороший врач или нет. Физик там, математик, не сошлось решение с ответом – в топку. Даже юриста можно проверить, у него хоть кодекс есть. А филологи – что?! Черт ногу сломит иной раз. Слова, слова, слова, а он взял и между слов прошмыгнул…
Борис замолчал, посмотрел на меня и спохватился:
– Ты извини, если что. Я не про всех, конечно. Вика, ты… Вы нормально все делаете. Но ведь, согласись, в этой науке есть куча лазеек: дашь одному воспользоваться, все начнут.
Я засмеялся:
– Не переживайте! Вы все правильно говорите. Сам учился на филфаке, в курсе, как это бывает.
– В смысле – учился? – прищурился Борис.
Мы не виделись больше двух лет, и он еще не знал о том, что моя карьера сделала поворот в сторону более проверяемых профессий.
– А-а-а, жаль, – неожиданно резюмировал Борис. – У вас с Викой хорошо получалось. В этом весь фокус.
Я забрал документы и вышел, пообещав поговорить с теткой. Следователь, как и всегда, был емок и немногословен: «В этом весь фокус». В чем?
Пора было признаться, что оставаться диковинным философом, рассказывающим потешные истории, за которые прощают поваленный забор, – это совсем не то, к чему я хочу стремиться. Мои симпатии к медицине вполне искренние, но слова и лазейки между ними, как выразился Борис, – это что-то совершенно другое. Сколько ни отрицай. Сейчас я понимал, что все мои споры с Викой были скорее попытками убедить себя самого в том, что филология, эта странная, скользкая, немужская наука, первая попадающая под сокращение, зыбкая, обманчивая, непроверяемая, одинаково благосклонная до поры и к гению, и к серости, интересует меня по-настоящему.
– Ну и что? – улыбнулась Вика, когда я, исполняя наказ Бориса, заговорил о Примадонне.
Тетка потягивалась и щурила сонные глаза: отсыпалась наконец за все бессонные ночи, что провела над газетами.
– Она тебя толкнула. Раз. Она дала ложное заключение. Два. Она тебя поносила перед журналистами. Три. Этого мало?
Вика смешно сморщила нос.
– Это наука, за нее не мстят и уж тем более не сажают, – ответила она, делая наклоны из стороны в сторону, растягивая спину.
– Тебе кто важнее – Миллер или Борис? – спросил я напрямую.
– Она меня не толкала, Саш. Что вы, ей-богу, пристали?
– Вик, что за дурацкое благородство? Она пыталась тебя сожрать!
Виктория громко рассмеялась, запрокинув голову. Несмотря на гипс, тетка выглядела теперь значительно лучше.
– Сожрать – это каннибализм, совсем другая статья. Может быть, по этой статье и есть перспектива. Но по причинению повреждений средней тяжести – никак. Она меня не толкала. Это все каблуки.
Мы помолчали.
– Ты тысячу раз ходила на каблуках и не падала!
– Погоди-ка, дорогуша! – Тетка вдруг неприятно сощурилась. – Если бы ты был настолько внимательным, насколько хочешь казаться, то заметил бы, что эти туфли я ношу только по случаю, так сказать, для пущего эффекту… В них невозможно ходить по улице.
– Так чего ж ты тогда приперлась в таком наряде на задержание Жильцова?
Вопрос о странном внешнем виде Вики возник у меня еще в тот день, когда Жильцов и его подельник увезли меня из Старого Озерного. Они оставили связанного Тимура Тимуровича в доме, и врач долго ждал бы помощи, если бы не счастливый случай: неподалеку заглох видавший виды трактор Виктора, и тот заметил красную «пятерку», выезжавшую из ворот валеевского дома. Виктор заподозрил неладное, отправился в дом и нашел врача. Так что уже через пять минут с момента нашего отъезда полиция знала о похищении. Просто чудеса, если вдуматься.
Виктория сделала большие глаза.
– В наряде? – воскликнула тетка удивленно. – Ты еще скажи – бальный костюм! Нет, определенно, какой из тебя детектив, если ты не замечаешь очевидного.
– Что я должен был заметить?
– Джинсы обтягивали задницу, свитер обтягивал все сверху. Это же по́шло! Либо одно, либо другое. И туфли эти дурацкие в придачу! Законченный образ проститутки! Любому ясно, что женщина собиралась в спешке, если оделась так ужасно.
По ее мнению, эти подробности что-то объясняли.
– Любой ясно, – поправил я, намекая на абсурдность такой логики.
– Что любой ясно?
– Любой ясно, а не любому. Мужчины такого не замечают.
– Преступность не знает пола. Учись замечать! – скривилась она. – Я схватила первые попавшиеся вещи. Туфли стояли в коридоре… После банкета так и не убрала.
Она подумала и заключила грустно:
– Надо мной, наверное, весь город ржет. В таком виде на телевидении.
– Да нет, ты не смотрелась как проститутка, – успокоил я, удивляясь причудливости женской логики.
Если бы Вика явилась в отделение с айфоном и пыталась подключить его к зарядке для «Самсунга», вот это было бы, с моей точки зрения, по́шло и подозрительно. А туфли – ну и что? Неудобные – это да, а в остальном – какая разница?
– А если ты про макияж и прическу, – продолжала Вика, – то я пригласила Маргариту по случаю твоего отъезда к себе, чтобы просто поболтать. Естественно, за прической и макияжем. Так совпало. Много совпадений для одного дня, но это жизнь, никто не станет выверять. Так что успокойтесь вы с Борисом. Миллер меня не толкала. Это тоже совпадение.
Вика подняла голову, и в ее взгляде была то ли грусть, то ли беспокойство. Я подумал, что, если бы не припер ее к стенке, она никогда не призналась бы, что пережила в тот день. Мы помолчали.
– А что Марго?
Виктория опустила глаза и в следующую секунду улыбнулась той мерзкой, притворно беззаботной улыбкой, которой улыбаются родственники, подбадривая неизлечимо больных.
– Ок, ладно, проехали, можешь не отвечать.
Ничто не парализует и не стреноживает человека так, как безответная любовь. Не хуже электрошокера. Я понял это в последние несколько недель. Ты пишешь лекции, отвечаешь на письма, чистишь зубы, ешь, говоришь по телефону, но ничто не способно отвлечь тебя хотя бы на минуту. Это как песок в плавках. Если бы не дело о профсоюзе, непременно ушел бы в запой. Наверное, я даже был рад, что меня похитили: быть украденным, почти убитым, спасенным чудом – звучит даже как будто значительно и полноценно.
Кстати, не случайно, что слово «пол», в смысле мужской пол и женский пол, отделилось в свое время от древнерусского «половина». Сейчас оно вроде как стало самостоятельным, но изначально идея пола, как и связанная с ним идея секса, вообще человеческого либидо, неизменно была связана с идеей раскола, распада на две части. Вот был целый человек, а повзрослел, включилось либидо, и все – будь добр разыскивай свою вторую половину. Мучайся, будь несчастлив, умирай, возрождайся… В каком-то смысле я даже понимал тетку в ее сознательно выбранном одиночестве.
Неужели Марго никак не отреагировала на сообщение о моем похищении? Она же не бесчувственная кукла…
– Она ушла раньше, чем позвонил Борис, – Вика мягко остановила поток моих предположений.
Странно, но я больше не чувствовал себя выпотрошенным. Было больно, но внутренности как будто остались на месте. Может быть, их сложили немного в другом порядке, но по сравнению с тем, что творилось раньше, это уже сущая ерунда.
Вика завалилась на диван смотреть ванильный фильм с участием кого-то из голливудских старичков, бывших супермачо. Романтические комедии, шопоголизм, мания на спа-процедуры вперемешку с манией величия – сложно поверить, но все это одновременно наполняет голову той, которая повышает раскрываемость, как говорит Миллер. Снова Миллер, черт бы уже побрал эту профессоршу!
Я поставил чайник и позвонил в службу доставки еды, так как из-за нашей с теткой одновременной нетрудоспособности мы перешли на систему заказов из ближайших ресторана и пиццерии.
– Тебе не кажется, что перед лицом новой реальности гуманитарии потеряли лицо? – поинтересовался я минут через сорок, когда курьер уже позвонил в домофон.
– Как это? – Вика лениво оторвалась от экрана.
– А так. Гуманитарная наука спит гриппозным сном. Все только жалуются: нет финансирования, нет уважения… А на деле в слово не верит никто: ни общество, ни корпорации, ни дети в школах, и в первую очередь сами гуманитарии. Крах общества, как известно, начинается с краха гуманитарной мысли. Это завещание нам оставили еще древние римляне.