— Тихо. Тихо. Спокойненько.
Тогда ты понимаешь, хотя это не так-то просто, но ты понимаешь, что, если ты перестанешь вырываться, станет можно дышать.
«Тихо. Тихо. Спокойненько!»
Прикольно, ты знаешь этот голос. Этот совершенно особый голос.
Ты расслабляешься, воздух начинает проходить. От этого становится больно.
Ты расслабляешься и чувствуешь, как разжимается хватка, еще немного, еще.
Ну вот, теперь давай!
Ты выгибаешься дугой, вкладывая в это движение все, что можешь. Свои силы, свою молодость — ты отдаешь все. И встаешь на ноги. Одновременно ты разворачиваешься, подносишь руку к его лицу и вцепляешься в маску и в волосы. Стаскиваешь балаклаву.
Его хватка тут же усиливается. Ты по-прежнему в его объятиях, но теперь к нему лицом. Вы почти как двое влюбленных.
Перед тобой, в нескольких сантиметрах от твоих глаз, лицо твоего препода по французскому.
И ты так и остаешься с раскрытым ртом, неподвижный, ничего не понимая. И смотришь на своего препода, в его глаза с таким знакомым взглядом.
Твои мускулы наконец-то полностью расслаблены. Теперь уже окончательно.
— Ну все, иди сюда, иди сюда, дружище. Все хорошо, все кончилось, — говорит он, мягко притягивая тебя к себе.
Глава 23
Скоро ты выйдешь из парка и направишься к дому.
Ты пойдешь через портовый квартал, и все тебе будет казаться прекрасным, хотя ты и не обдолбался. И желтый свет фонарей, и облезлая штукатурка фасадов, и ветви фруктовых деревьев, которые склонятся к тебе через ограды. Может даже, если сильно повезет, ты повстречаешь того котенка?
Потом ты пойдешь вдоль порта, и вот увидишь — суда уже не покажутся тебе такими уродливыми. Ты перейдешь через мост и, прошагав еще чуть-чуть, окажешься в своем квартале. Ты наверняка встретишься с кем-то из соседей. И если ты пока еще не готов поздороваться с ними, по крайней мере, ты знаешь, что при встрече тебе больше не надо расправлять плечи и свирепо смотреть в глаза. Потому что ты больше не боишься.
А потом ты вернешься домой.
Там ты застанешь смертельно встревоженную мать.
Тогда ты подойдешь к ней и нежно обнимешь ее. Прикольно, вообще-то вы от такого совсем отвыкли. Но ты не отступишь.
Может, твой голос слегка дрогнет, на глаза навернутся слезы. Но ты не сбежишь. Прошли те времена, когда ты сматывался, перескакивая на лестнице через несколько ступенек, когда прятался от самого себя. Да, ты обнимешь мать и попросишь ее рассказать об отце. О том человеке, которого ты не знаешь. И тогда она возьмет тебя за руку, и вы вдвоем усядетесь на диванчик в гостиной. И она расскажет тебе все. Она расплачется, а потом встанет, пойдет к себе в спальню и вернется оттуда с фотографией. С фотографией, которую ты будешь долго-долго рассматривать.
Да, уже скоро.
А пока побудь еще немного в объятиях, оказавшихся не теми, которых ты ждал. В объятиях человека, которого ты не знаешь, но который тем не менее раскрыл их навстречу тебе. Ты еще ребенок. И это хорошо, ну до чего же хорошо — уткнуться в плечо человека, который ничего не просит взамен.
Ну давай, теперь можешь поплакать.
Пьер ДешаваннЖалкая личность[2]
Моему отцу
Как ни старайся — считай до десяти,
поднимайся к своду наших ночей,
Теряйся в цыганском дыму синих цыганок,
пляшущих на пачке
Как ни старайся — вытаскивай фотографии,
развешивай их на паперти Отель-Дье
И вглядывайся в них час за часом, надейся,
пока не разрушишь прощание
Как ни старайся — превращай наши книги в факел,
береги его, хотя к нему тянутся руки,
И представляй себя спящим где-то в долине,
пока не уляжешься на песке
Как ни старайся — проклинай свой город как любовь,
вывихивая его позвонки,
Беги на любой перрон, жди, чтобы темноту пронизал
обезумевший поезд
Как ни старайся, как ни старайся, она снова и снова
возвращается к нам, бегом,
Тень возвращается к нам, тень великана
Глава 1
С утра торчу на кухне, пялюсь на небо, пока не проснется отец. Он, когда встает с постели, грохочет так, что кажется, будто дом вот-вот рухнет. Натыкается на стены, на ходу выхаркивая прокуренные легкие, иногда падает, если не проспался после вчерашнего, сплевывает в раковину, потом идет отлить, звучно, от души пёрнув. Тут уж я, сами понимаете, окончательно просыпаюсь.
Спустившись, он здоровается со мной и спрашивает, хорошо ли мне спалось. Папа очень мало со мной разговаривает, но каждое утро задает один и тот же вопрос: хочет узнать, выспался ли я. Ничего особенного, но мне это помогает продержаться до вечера.
Папа сидит напротив меня и курит, глядя в никуда. Мой папа — жалкая личность, его лицо потрепано жизнью и пьянством, и все же я считаю его красивым, по-моему, он невероятно красивый.
Он не работает, он с утра до ночи только и делает, что пьет, смотрит телевизор и спит. В депрессии на полную ставку.
Несколько месяцев назад я пригрозил ему, что уеду, если он не бросит пить, но на него это не подействовало. Он заныкивает свои бутылки или в духовке, или на старом стеллаже в сарае. Когда я на них натыкаюсь, выкидываю в лес за домом. Папа, конечно, заметил, что я нашел его нычки, но все равно в другие места вино не прячет. Почему — не понимаю. Я, может, даже развлекался бы, отыскивая его чертовы бутылки, но он меня ни разу не удивил, они всегда оказываются или в печке, или в сарае. Может, он думает, что мне надоест их выбрасывать. Но я не сдаюсь, и сейчас в лесу за нашим домом дозревает, наверное, сотня бутылок. Если бы кто-нибудь их нашел, у него получился бы хороший винный погреб.
Папа всегда встает через несколько минут после меня — только для того, чтобы немного побыть со мной перед тем, как я отправлюсь в ад. Он знает, до чего мне туго приходится в школе, и сочувствует. Есть две вещи, которые по утрам не дают мне подохнуть: вот эта возможность побыть с папой и мечта когда-нибудь стать бродягой. Я часто вспоминаю слова Боба Дилана: «Счастье не ждет в конце дороги, любой дороги, потому что оно — сама дорога». Я папу уже достал этой фразой. Я хочу, чтобы он уехал, чтобы пошел своим путем, я уверен, что от его болезни это единственное лекарство. А он мне на это: «Чтобы в конце концов стать таким, как этот старый хрен Дилан, — нет уж, спасибо». Нашел отмазку…
Глава 2
Четверть восьмого, мне уже пора; наконец-то показалось солнце, я седлаю свой мопед и еду в школу.
Минут десять качу по дороге через лес, потом сворачиваю на ухабистую тропинку, которая тянется вдоль потока до перевала, еще пять километров — и становится видно ближайших соседей, а там и город.
Я немного опаздываю на урок, а сегодня раздают дневники. Общий средний балл — шесть из двадцати. Общая аттестация — «Не занимается, пора проснуться». У меня уже много таких записей набралось, мне с детского сада говорят, что пора проснуться. Но почему-то мне кажется, что это они сами спят. Они думают о моем будущем, желают мне безопасности и удобства, хотят облегчить мне жизнь. Но я-то не хочу их безопасности, и легкой жизни не хочу, я хочу, чтобы мне не мешали во что-нибудь вляпываться. Может, мне нравится во что-нибудь вляпываться. Когда ты во что-нибудь вляпываешься, то хотя бы чувствуешь, что живешь.
Учитель истории, он же и мой классный руководитель, возвращая мне дневник, говорит, чтобы я зашел к нему после уроков.
— Ну, мальчик мой, что происходит? — снисходительно спрашивает он.
— Не знаю…
— Видишь ли, чтобы добиться в жизни успеха, надо упорно трудиться, а пока ты сидишь и рисуешь на задней парте, ты ничего не добьешься.
— Знаю…
— Давай поговорим о твоем будущем. Кем бы ты потом хотел работать?
— Бродягой.
— Бродягой?
— Бродягой.
— Спустись на землю, мальчик мой, этим ты на жизнь не заработаешь. На что ты будешь жить?
— Как-нибудь проживу…
Он молча смотрит на меня, но мне все равно. Его маленькие, пустые, симметричные глазки скучны, как задание по математике. Даже представить себе невозможно, чтобы такие глаза плакали. Я не могу выдержать его взгляд, это нестерпимо, мне кажется, что он сейчас украдет у меня мои чувства, украдет у меня мою душу. Мы с ним из разных миров, он не понимает меня, и наоборот. Мне кажется, у него зуб на меня за то, что я такой. А мне его только жалко.
— Я немного спешу, мсье, можно я пойду уже?
— Да, иди, поговорим об этом потом.
«Ты меня не поимеешь, — думаю я. — Тебе меня никогда не поиметь!»
На обратном пути я замечаю незнакомую тропинку, которая ведет к дороге через перевал. Останавливаюсь, вешаю замок на мопед и сворачиваю на тропинку, которая вьется по горе.
Слушаю собственные шаги по камням и улыбаюсь. От одного того, что я иду по этим камням, ко мне возвращается надежда. Это восхождение звучит забытой песней, которая понемногу вспоминается. Крики птиц, шорох листьев, треск деревьев, мелкие осыпи, полет насекомых… Из всех этих инструментов состоит мой оркестр, а мои шаги отбивают такт.
Я уже на полпути к вершине. Солнце скоро зайдет, и вокруг все меняется. Деревья скрипят вовсю, постепенно сгущается туман. Мне от этого делается тоскливо и одиноко, и я вдруг вспоминаю про папу, который, наверное, уже начинает беспокоиться. Я внезапно ощущаю себя полным ничтожеством и не знаю, куда деваться от стыда. Я представляю себе, как папа убитым взглядом высматривает меня через окно, глотая свое пойло, и дрожу от страха и злости на себя. Я пускаюсь бежать, сердце колотится, все, что меня окружает, движется вместе со мной. Полумрак сменяется непроглядной темнотой, и деревья ухмыляются, видя, что мальчишка, который хотел стать великим путешественником, боится темноты.