«Не может быть!» – подумал он, сел на край кровати и сжал голову руками. Увы, это был не кошмар, а грубая реальность. Та реальность, в которой ему придется жить очень долго. Ощущения были сродни чувствам безвинного узника, забытого в камере на целую вечность. Слава богу, «тюрьма», куда попал Йозеф, оказалась очень большой. Нужно браться за дело и не разнюниваться. Отнестись к происходящему как к вызову судьбе.
Ученый и его миссия.
Часы показывали девять – в столице он никогда не вставал так поздно. Опытная станция была пуста. Опытная! Наверное, это невероятное название придумал очень остроумный либо сильно раздосадованный человек. А может, безумный мечтатель.
Йозеф весь день наводил порядок в лаборатории: расставив оборудование и реактивы точно так же, как они стояли в институте, он взялся за изучение зеленой тетради Сержана. Работа предстояла огромная. Часть времени будет уходить на лечение местных жителей, но главной задачей станет составление подробного каталога личинок, населяющих стоячие воды, номенклатуры водных растений и анализ органической текстуры земли, чтобы выяснить, существует ли связь между кислотностью воды и размножением малярийных комаров.
Работа на год, а то и на два.
Внезапно Йозефу в голову пришла ужасная, убийственная мысль. Что, если Кармона сбежал вместе с семьей, не дожидаясь выплаты денег? Чем еще объяснить его отсутствие? Он вышел на крыльцо и огляделся: на станции по-прежнему никого не было, вокруг царила полная тишина. Как поступить, что делать, если доведется остаться в одиночестве? Придется ждать приезда Дюпре, а он появится только через месяц. Питьевая вода у него есть, провизии завезено на три месяца, можно браться за составление каталога.
Первый день новой жизни.
Йозеф открыл чистую тетрадь в клетчатой обложке и начал писать:
28 октября 1940 года. День 1-й. Сегодня начинается моя робинзонада.
Йозеф осторожно шагал по болоту, нащупывая ногой кочки, чтобы не увязнуть в глинистой жиже. Метра через три его кожаные туфли покрылись красно-коричневой грязью, низ штанин отяжелел от воды, он даже куртку ухитрился забрызгать. Настоящий «черноногий». Йозеф не знал, что делать – вернуться или идти дальше, раз уж все равно промок.
«Мне нужны резиновые сапоги, – подумал он. – Срочно. А еще халаты», – и записал в блокнот: «Попросить сапоги 41-го размера». Подумал и добавил «две пары», сделал глубокий вдох и шагнул вперед – раз-другой. Это оказалось не столько трудно, сколько утомительно. Он шел, вытаскивая ноги из топи, забыв о костюме и лаковых штиблетах.
Так прошел час. Йозеф осмотрел деревянные настилы над рытвинами, залюбовался стремительно взлетающими в воздух чибисами и вдруг заметил колыхавшиеся вдали тени. Человек двенадцать арабов сгрудились вокруг осушенного кусочка земли площадью не больше пятидесяти сантиметров. Все они были в светлых туниках, бежевых жилетах и пышных шароварах до щиколоток и белых тюрбанах.
Рабочие поддевали лопатами влажную землю, скидывали ее на невысокую стенку и разравнивали. Некоторые сидели на корточках и спокойно курили. Чуть поодаль другая группа убирала запруды с соседнего водоема. Завидев Йозефа, они бросили копать и уставились на него. Никого похожего на прораба или бригадира он не заметил, подошел ближе и сказал, ткнув себя пальцем в грудь:
– Я доктор.
Они смотрели на него и молчали.
– Говорить по-французски? – спросил Йозеф.
Старик с морщинистым лицом покачал головой, повернулся и махнул рукой в сторону соседнего поля. Отозвавшись на призыв, к ним направился высоченный араб. Люди расступились, пропуская его. Он остановился в метре от Йозефа, воткнул лопату в землю и оглядел чужака, задержавшись взглядом на перепачканных глиной ботинках.
– Я новый доктор. Вы говорите по-французски?
Человек усталым движением отер пот со лба, поправил съехавший тюрбан. У него было загорелое до красноты лицо, седеющая борода и черные глаза над высокими скулами.
– Я ищу начальника строительства.
– Я – Кармона.
День 4-й. 31 октября 1940 года. Сегодня утром я нашел у двери пару резиновых сапог. Они грязные и на размер больше, чем нужно, но я их отмою и смогу спокойно ходить по болотам. Думаю, их принес Кармона. Больше некому. После нашей встречи он, не промолвив ни слова, вернулся к остальным, и они возобновили работу. На меня никто не обращал внимания, я развернулся и пошел прочь. Не уверен, что Кармона живет в доме напротив. Мне хочется задать ему тысячу и один вопрос, но он неуловим. Неужто избегает меня?
День 11-й… или 12-й? Не буду больше нумеровать дни. Ни за что не превращусь в пленника времени. Я никому не обязан отчетом. Довольно будет и даты – если вспомнится! Попросить у Дюпре календарь. Не так уж он мне и нужен, но у всех докторов должен быть календарь.
Я иногда сталкиваюсь с Кармоной. На станции или на повороте дороги. Он кивает. Я отвечаю. Он никогда не останавливается, ни о чем не спрашивает. Я обошелся без его помощи. Пусть заговорит сам, когда захочет. Он действительно живет в доме напротив.
21 ноября 1940 года. Сегодня утром я оставил часы на столе. Я всегда кладу их туда перед сном, положил и вчера, а сегодня забыл надеть. Я целый день провел на болотах, брал пробы и все время думал: «Как бы не украли…» Дверь в дом не запирается, вот и посмотрим, что будет. Я очень дорожу этими часами, отец подарил их мне на бар-мицву. Часы фирмы «Ланге» никогда не ломались и идут абсолютно точно.
Когда я вернулся, часы лежали на столе. Они остановились в 15.11. Теперь я отлучен от времени. Интересно, как узнаёт время Кармона?
17 декабря 1940 года. Сегодня приезжал Дюпре. Раньше я никогда с ним не разговаривал, разве что здоровался и прощался, а теперь счастлив его видеть и слышать. Он с гордостью продемонстрировал мне бронзовую медаль, врученную за тридцать лет работы в институте. Институт был создан перед войной, Дюпре пришел туда шестнадцатилетним юношей. Он устроил пирушку для персонала, пили за мобилизованных, Сержан произнес тост: «За всех отсутствующих, где бы они сейчас ни были». Сразу после этого патрон отправил Дюпре ко мне.
Он привез газеты и сказал, что я очень вовремя уехал. В Алжире арестованы тысячи евреев, в остальном жизнь идет своим чередом. Они с женой посмотрели «Грозовой перевал»[81], отличный фильм. Дюпре сказал, что меня считали нелюдимым, но теперь он видит, что это не так. Вообще-то, он прав. Я трудно схожусь с людьми.
Дюпре выгрузил продукты и лабораторный материал. Я ему помогал, и он это оценил. Я спросил, не раздражает ли его отсутствие Кармоны, и он сухо буркнул: «Чем реже я вижу этого типа, тем лучше себя чувствую». Выяснилось, что они общаются, оставляя друг другу записи в тетрадке, которая хранится в стойле.
Туда же Дюпре вкладывает деньги, – оказывается, работающим на стройке местным платят жалованье. Дюпре объяснил, что другой работы в округе нет, только институт нанимает берберов и кабилов. Они трудятся за небольшие деньги и еду. На пятьдесят франков семья может прожить целый месяц! Дюпре говорит, если платить этим людям больше, они через какое-то время уходят. Работающие на стройке находятся в привилегированном положении, остальные пухнут с голоду.
Я подготовил для Сержана отчет о проделанной работе, Кармону не упомянул ни словом. Думаю, он поймет почему.
Перед отъездом Дюпре я узнал у него время, но сразу часы не поставил – нужно было убрать оборудование, а потом уже было глупо выставлять часы наобум.
19 декабря 1940 года. Возможно, я схожу с ума. Я слышу голоса. Не все время. Но часто. Женщина поет высоким, чуть гнусавым голосом. Не знаю, реален он или это плод моего воображения.
31 декабря 1940 года. Вообще-то, я пишу эти строки вечером 1 января 1941-го. Я готовился встречать Новый год в одиночестве. Не так-то легко веселиться, питаясь одними только воспоминаниями о веселых алжирских застольях. Как мои друзья проводят эту особенную ночь? Празднуют? Пошли танцевать к Падовани? Или остались дома, чтобы в эти смутные времена быть поближе друг к другу? Сказать, что мне не хватает Нелли и Кристины, значит ничего не сказать. Я все время о них думаю. Бог весть, свидимся ли мы когда-нибудь снова…
Я готовил себе рис с помидорами, и тут в дверь постучали. «Кармона», – подумал я, открыл дверь и увидел старого араба с повязкой на глазу, вид у него был очень испуганный. На вполне приличном французском старик сказал, что я должен пойти с ним. В саманной хижине, на кошме, лежал умирающий мальчик. Живот у него вздулся так чудовищно, как будто он проглотил тыкву. Легкое прикосновение заставило его закричать от невыносимой боли. Увеличенная селезенка выпирала из подреберья и была твердой, как деревяшка. Ребенок – на вид лет четырех-пяти – бился в конвульсиях. Я был бессилен. Не только я – все врачи мира. Лекарства от этой болезни не существует. Четыре женщины, сидевшие на корточках вокруг мальчика, молча смотрели на меня. В доме было так тихо, что я слышал, как потрескивает разведенный на земляном полу огонь. Старик спросил, можно ли спасти его внука, и я не стал лгать. Он перевел мои слова женщинам, и они зарыдали. У меня в лаборатории не было никакого средства, чтобы облегчить страдания мальчика, аспирин на этой стадии болезни бесполезен. Я намочил вату в эфире, поднес к ноздрям ребенка, и он впал в забытье. Я держал его за руку. Он дважды просыпался и как-то странно смотрел на меня. Кажется, ему совсем не было больно. Он умер вскоре после трех, так тихо, что мы и не заметили.
Они ушли. Старик нес на руках тело ребенка, завернутое в одеяльце. Если я все правильно понял, их кладбище находится довольно далеко от станции. Кармона тоже был в этой траурной процессии. Через пять минут они скрылись из виду.
Я сделал запись для Сержана.