– Не волнуйся, дорогая, – ответил Павел (он почему-то предпочел родному языку французский). – У меня в знакомых – вся Прага, и я не позволю пустячной проблеме разлучить вас!
Безапелляционный тон, которым была произнесена эта фраза, совершенно поразил Кристину, и она не решилась расспрашивать дальше.
Веселые хмельные гости дружной гурьбой вывалились на улицу и радостно загалдели, ловя губами снежинки. Они долго прощались, целовались-обнимались, а потом разошлись, поддерживая друг друга, чтобы не шататься. Павел выглядел задумчивым – белое вино из родной Валахии всегда повергало его в меланхолию. У Терезы был озабоченный вид, припорошенные снегом волосы казались седыми.
– Тебя что-то расстроило? – встревожилась Кристина.
– Кажется, я беременна, – прошептала Тереза.
– Как чудесно! Павел, наверное, без ума от радости?
– Я пока ничего ему не сказала, хочу быть совершенно уверена. Несколько лет назад у меня случился выкидыш, вот и боюсь сглазить.
Павел был стратегом. Он как опытный бильярдист умел рассчитывать все действия на три хода вперед. У него было много знакомых среди тех, кто имел влияние, вес или связи, а если он не знал нужного человека лично, всегда находил того, кто готов был его представить. Чтобы помочь Кристине, Павел пригласил на ужин старого товарища по партии, журналиста, заведовавшего в газете театральной рубрикой, а тот привел с собой Эмиля Пелца, блистательного молодого актера, недавно принятого в труппу Театра на Виноградах и получившего роль Банко в шекспировском «Макбете», первой послевоенной постановке классики на пражской сцене. Эмиля как бы невзначай посадили рядом с Кристиной, и они весь вечер проговорили о любимых пьесах – тех, в которых играли, и тех, что мечтали сыграть. Ровно через пять минут у них нашлись общие парижские друзья и общая страсть – Пискатор[109] (величайший из всех режиссеров на свете!). Кристина поделилась с коллегой давней мечтой – перевести и сыграть «Федру» Расина на чешском.
– Проблема в том, как передать мелодику французского текста.
Кристина заявила Эмилю, что из него выйдет потрясающий Ипполит, он пришел в восторг и представил ее режиссеру Георгу Фрейке. Тот думал две недели – Кристина «показалась» не слишком удачно, текст произносила с акцентом, была напряжена и не сразу реагировала на его указания. Режиссер был готов отказать Кристине, но Эмиль вовремя напомнил ему об «историческом заднем плане», которым не следует пренебрегать.
Так Кристина получила свою первую роль на новой родине.
Все актеры клянутся: размер роли значения не имеет, важна только сила характера персонажа. Фрейка схитрил, доверив Кристине роль Второй ведьмы – самую короткую в «Макбете».
Шестнадцать строк!
– Это уж слишком…
Она надеялась сыграть Первую ведьму – пятьдесят две строки и большой монолог – и начала работать, надеясь убедить режиссера.
– Ты слишком заносишься, малышка! – раздраженно буркнул он в ответ на ее просьбу.
Кристина недостаточно хорошо владела чешским и потому не обиделась на отповедь, сказав, что согласна на Гекату (текста немного, всего двадцать пять строк, но роль важная) или, в самом крайнем случае, на леди Макдуф. Чтобы отвязаться, Фрейка согласился назначить Кристину на роль Третьей ведьмы, заявив, что это последнее предложение. Она поспешила согласиться.
Кристине предстояло выучить тридцать три строки текста своей роли (решающей в ее карьере) и еще пятнадцать строк хора ведьм. Ни одна актриса никогда так долго не репетировала такой короткий текст. Тереза и Йозеф по очереди занимались с ней, и Йозеф (лица он запоминал плохо, а слова превосходно) первым выучил пьесу наизусть. Павел тоже участвовал – подавал Кристине реплики. Несколько недель подряд они рассаживались после ужина в гостиной, Павел читал за Макбета, Тереза – за леди Макбет, Йозеф брал на себя все остальные роли и давал указания касательно игры, которые остальные безропотно выполняли.
Фрейка отдал должное тому, как стремительно прогрессирует Кристина, ее странный акцент оказался очень к месту, и образ Третьей ведьмы получился более чем убедительным. Когда исполнительница леди Макдуф попала под машину и «выбыла из строя», Кристина легко ее заменила. Ни один зритель не понял, что она играет две роли. Публика награждала ее бурными аплодисментами наравне с другими членами труппы.
Известие о беременности жены застало Павла врасплох.
– Невероятно! – все повторял и повторял будущий отец. – Не могу поверить.
Однажды вечером, вернувшись домой с работы, он узнал, что у Терезы случилось небольшое кровотечение, она лишилась чувств и ее увезли в больницу. Врач диагностировал отслоение плаценты, подскок давления и предписал пациентке лежать до самых родов. «Я разрешаю вам вставать на несколько минут, не больше!» Живая и активная по натуре Тереза очень тяжело переносила вынужденную неподвижность, а по ночам не могла спать из-за дурноты.
– Я чувствую себя полной развалиной, у меня больше нет сил выносить эту муку, – жаловалась она.
Тереза панически боялась потерять ребенка, не хотела говорить Павлу, что у нее уже был один выкидыш, но все-таки призналась и вздохнула с облегчением, когда он сказал: «Пустяки, с кем не бывает…»
Кристина проводила с Терезой очень много времени, читала ей газеты, развлекала театральными сплетнями и даже встала к плите (дома она этого никогда не делала), причем готовила двойные порции, чтобы бедный Павел не оставался голодным. Блюда были простые, она натирала морковь, варила яйца, поджаривала свиные ребрышки к макаронам с томатным соусом, делала картофельное пюре, надеясь взбодрить подругу. У Терезы совсем не было аппетита, иногда даже вид любимой жареной картошки вызывал у нее приступ тошноты, и она часто плакала без всякой причины.
А потом случилось чудо – по-другому воскрешение Терезы назвать было невозможно. Ее врач, акушерка и даже Йозеф признали, что наука не всесильна и далеко не все знает о психологии страдания.
Однажды вечером, ровно в 18.10, Кристина ушла в театр, Тереза была одна, и ей стало холодно. Она осторожно встала, чтобы подложить дров в печку, села на диван в гостиной, укутала ноги одеялом, подумав, что вечер будет долгим, и вдруг заметила лежавшую на подушке рукопись Павла. Она считала работу мужа над книгой чем-то вроде хобби, даже мании, иногда задавала ему вопросы – скорее из вежливости, чем из интереса, но не прочла ни одной страницы, даже не пролистала «Брестский мир» и не могла оценить его по достоинству. Тереза открыла толстую папку, вытащила несколько страниц и начала читать. Почерк у Павла был округлый, по-детски старательный, он делал пометки на полях на английском и русском, проставлял цифры и буквенные сокращения. Тереза так увлеклась, что забыла об усталости, боли и страхах, мысленно перенесясь в Петроград 1917-го и Брест-Литовск. Она боялась, что книга окажется скучным неудобоваримым научным исследованием о давнем, всеми забытом дипломатическим договоре, а оказалась один на один с авантюрным романом о Ленине, Троцком, Каменеве и о том, как губительный мирный договор в последний момент спас революцию.
Тереза не заметила, как прочла первые двадцать три страницы, взяла следующую порцию и продолжила, совершенно завороженная сюжетом.
Павел в тот вечер вернулся домой поздно, открыл дверь своим ключом и увидел сидящую на диване жену с рукописью на коленях.
Печка давно прогорела, в комнате было холодно, но она ничего не замечала.
– Разве так можно, дорогая? Ты простудишься.
– Это потрясающе, Павел, просто потрясающе!
– Правда? – Павел был ошеломлен неожиданной реакцией жены.
– Почему ты никогда не говорил мне о своей книге?
– Да я только и делаю, что говорю, только никто не слушает.
Терезе понадобилось одиннадцать дней, чтобы прочесть содержимое трех огромных папок, в каждой лежало пятьсот-шестьсот страниц текста, факсимиле дипломатических телеграмм, газетных статей и писем на русском и немецком языке. Ее больше не тошнило по ночам, а днем не мучили страхи. По общему мнению, чтение рукописи Павла действовало на Терезу как фантастически эффективное лекарство без малейших побочных эффектов.
Никому не удалось определить, увлеклась Тереза трудом о Брестском мире из-за его исключительных достоинств или потому, что автором был ее муж. Возможно, свою роль сыграли оба фактора, но с этого момента что-то в их отношениях изменилось, Тереза теперь смотрела на Павла «снизу вверх», а он еще сильнее полюбил женщину, которая так им восхищалась.
Через несколько дней Тереза попросила Кристину достать со шкафа ундервуд и начала печатать. Она работала по два-три часа в день, поставив машинку на колени, и надеялась успеть все закончить до родов, но переоценила свои силы.
12 июня 1946 года Тереза родила замечательного мальчика весом три килограмма триста граммов и через неделю продолжила работу, а малыш лежал в колыбельке, слушал, как мать стучит по клавишам, и смеялся, когда она переводила регистр и звонил колокольчик.
Павел захотел назвать сына Людвиком – в честь своего отца, и Тереза согласилась. Она не стала возражать и против второго имени – Брест, работник ЗАГСа засомневался, но решил не ссориться с влиятельным партийцем. Так мальчик стал Людвиком Брестом Цибулькой.
В сентябре 1950 года два толстых тома увидели свет в Чехословакии, а через год вышли в СССР. Тереза трижды перепечатывала тысячу шестьсот восемьдесят семь страниц рукописи «Брестский мир: дипломатия и революция», в которую Павел беспрестанно вносил правку. Людвик Брест «ассистировал» матери.
Тереза потом часто говорила, что ее сын стал журналистом, потому что в детстве много лет засыпал под стук пишущей машинки.
Йозеф каждый месяц ходил на улицу Капрова проведать мадам Маршову и отдать ей конверт с деньгами. Он мог отказаться от отцовской квартиры или распорядиться о переводе платежа по почте, но не сделал этого. У него вошло в привычку по часу беседовать со старой дамой, выслушивать ее жалобы на здоровье и давать советы. Она угощала Йозефа мадерой («У меня остались связи, я знаю, как раздобыть бутылочку!»), спрашивала: «Так на чем я остановилась, Эдуард?» – и начинала рассказывать. О тщетных попытках дуры-невестки завладеть ее имуществом, о серебряных столовых приборах, пропавших из комода, о якобы потерявшемся жемчужном ожерелье, о никчемном безвольном сыне, который во всем потворствует жене, о том, что она намерена сопротивляться до последнего и прожить еще много лет – «назло им всем!». Мадам Маршова признавалась Йозефу, что радуется, просыпаясь по утрам: ее усталое сердце бьется, значит она выиграла еще один день. Старушке очень помогали уколы, которые ей делал «Эдуард», она уверяла, что перестает чувствовать боль в спине, а мазь с запахом камфары согревает поясницу и очень бодрит. Когда «гиена» (читай – невестка!) интересовалась здоровьем «дорогой мамочки», мадам Маршова с несказанным удовольствием сообщала: «Замечательно! Я чувствую себя замечательно – лучше, чем вчера, и чуточку хуже, чем завтра». Произносила она это по-французски, и острый подбородок «ехидны» вздрагивал от огорчения, а узкие губы поджимались еще сильнее.