Именно в те дни на лице Терезы появилась улыбка, странно диссонировавшая с пережитыми страданиями и окружающей обстановкой. Легкая, едва заметная, она молодила Терезу, делала ее похожей на блаженную монашенку.
Декабрь 1952 года выдался дождливым. В воскресенье, на следующий после казни Сланского день, Кристина и Йозеф пригласили Терезу на обед. Некоторое время назад бывшие соседи Терезы перестали ее игнорировать. Всем очень нравился Людвик – «Он такой крупный для своего возраста!» – и находили, что в сером костюмчике и галстуке в полоску этот задумчивый мальчик удивительно напоминает отца, они брали Людвика за подбородок и восклицали: «Ах, как он похож на…» или «Он будет таким же высоким, как…» – и вдруг умолкали, воровато оглядывались и заканчивали: «…как мать». Людвик был счастлив.
За обедом Кристина не проронила ни слова, и Тереза с Йозефом целый час разговаривали о детях, о поздравительных открытках, которые Людвик написал совершенно самостоятельно, об удивительных способностях Мартина, который в два года умел произносить длиннющие фразы. Их немного беспокоила четырехлетняя Хелена: она была очень хрупкой и замкнутой и могла часами играть с куклой или рисовать деревья. Ела девочка как птичка и любила только печенье. Тереза вспомнила, как трудно было накормить Людвика, когда они жили в Болгарии, и…
– У вас что, других тем нет? – прервала их беседу Кристина.
– О чем бы ты хотела поговорить?
– Может, о том, что случилось? Мы возвращаемся в средневековье, а люди молчат. Неужели все ослепли?
– О чем ты?
– Вам не кажется странным, что одиннадцать из четырнадцати осужденных – евреи? Что это, по-вашему, означает? Вы лишились памяти? Лично я в ужасе. А вы нет?
– То, что ты говоришь, просто нелепо! – взорвался Йозеф. – Как можно делать подобные намеки? Ни в нашей стране, ни в СССР антисемитизма нет! Ты оскорбляешь социалистическую демократию и становишься пособницей капиталистов, повторяя эти омерзительные слухи. Да, Сланский и другие были евреями по рождению, но национальность тут ни при чем. Это совпадение. Они не исповедовали иудаизм, не ходили в синагогу и были атеистами, их покарали как предателей и преступников, а не как евреев. Такова печальная истина. Я, кстати, тоже еврей, но это не помешало мне стать директором лаборатории и профессором факультета медицины.
– Ты правда веришь в то, что говоришь? – изумилась Кристина.
– Это бред, мы коммунисты, мы дрались с нацистами и фашистами, русские освободили лагеря, а ты видишь чьи-то козни в простом совпадении. Я слышал, что чехов, воевавших в интербригадах, тоже преследуют, но то, что большинство казненных сражались в Испании и это якобы сыграло свою роль, наглое вранье!
– Тебе повезло, ты в Испанию не поехал. Не слишком ли много совпадений?
– Никогда не повторяй ничего подобного при чужих. Тебя могут неправильно понять. Клянусь тебе, Кристина, все это – чистое совпадение.
Тереза собралась уходить – ей нужно было готовиться к урокам. Она не захотела, чтобы Йозеф отвез ее на машине, поездом получалось быстрее. Тереза пригласила друзей на обед – не в следующее воскресенье, а через две недели: «Места теперь не так много, но ничего, потеснимся, будут отбивные и жареные сосиски».
– Знаешь, чем меня взять, красавица! Договорились, встречаемся через две недели, в воскресенье.
Когда Тереза ушла, Йозеф сказал, что в выпавшем на ее долю тяжком испытании она вела себя мужественно и достойно и проявила небывалую силу характера, которой никто в ней не подозревал.
– Она даже выглядеть стала лучше!
– Внешность обманчива, Йозеф, очень часто люди, живущие с печалью в сердце, скрывают истинные чувства за веселой улыбкой.
В конце 1953 года Кристина наконец покончила с «Федрой». Она отдала этому проекту шесть лет жизни и испытывала горькое чувство, понимая, что достигла предела своих возможностей, но так и не довела работу до конца. Как поступить: продолжать (если да, то как долго) или похоронить идею навсегда? Йозеф подбадривал жену, советовал взяться за новую пьесу, но она не успокаивалась, надеясь, что все-таки сумеет передать на чешском не только смыслы, но и музыкальность расиновского текста.
Георг Фрейка помог Кристине выбраться из тупика. Он дал ей роль Ириды в шекспировской «Буре» и предложил стать его ассистенткой, захотел прочесть последнюю версию инсценировки «Федры», и на следующий же день Кристина была вознаграждена за долгие муки творчества. Режиссер заявил – совершенно искренне – что перевод просто потрясающий, и зачитал избранные места труппе, особо отметив, насколько точно передан ритм оригинального текста. Отмахнувшись от слов благодарности, Георг заключил: «Мы берем твою пьесу, „Федра“ будет нашей следующей постановкой».
Фрейка сумел договориться с дирекцией театра, отвечавшей за репертуарную политику и требовавшей, чтобы все тексты соответствовали строгим канонам социалистического реализма, служили делу воспитания масс и помогали народу строить новую экономику. Режиссер представил «Федру» как пьесу, выдержанную в марксистско-ленинским духе, показывающую, сколь губителен индивидуализм для коллективного сознания и действия, как он развращает нравы.
Георг не знал, как сказать Кристине, что она по возрасту не может играть Федру. Режиссер опасался вспышки гнева, но она не стала спорить, понимая, что он – увы – прав. Фрейка хотел поручить ей роль Исмены, они сошлись на Эноне, постановка имела триумфальный успех и прошла больше двухсот раз. Критики писали восторженные рецензии, а труппа, к огромной радости Кристины, отправилась на гастроли. Успех обескуражил ее – никто не заметил несовершенства адаптации (и «наглости» переводчика!), – но она не разуверилась в своих силах и взялась за «Беренику».
Однажды вечером она сидела, обложившись словарями, и вдруг заметила, что Хелена стоит у зеркала и расчесывает волосы, подражая ее собственным движениям. Кристину это взбесило, и она грубо вырвала щетку из рук Хелены, напугав девочку.
Сент-Этьен, 17 сентября 1956 года
Моя дорогая!
Должна сообщить тебе ужасную новость. Скоро будет месяц, как скончался Даниэль. Вообрази мое потрясение: он был крепким, здоровым, полным сил мужчиной и никогда не болел. Я старалась не надоедать ему разговорами о моих недомоганиях (ты ведь знаешь, как меня терзает артроз в бедре!), набиралась от него энергии и смирилась с мыслью, что уйду первой. Я едва не лишилась чувств, когда нашла Даниэля бездыханным в кабинете. Я до сих пор слышу его шаги в коридоре, надеюсь на чудо, жду, что он вот-вот появится, как всегда жизнерадостный и решительный. Огромный дом пуст, в нем царит кладбищенская тишина. Я осталась совсем одна и с нетерпением жду встречи с Даниэлем на небесах.
Я вспоминаю благословенные дни, когда вы с Хеленой жили у нас, и никогда не сумею отблагодарить тебя за доставленную радость. Ты не представляешь, какое облегчение я испытывала, видя, что вы с Даниэлем помирились после всех этих потерянных лет и каждый заново открывает для себя другого. Как замечательно Даниэль играл с Хеленой в лошадки, как весело смеялся… Он мечтал увидеть Мартина, и я очень горюю, что этого не случилось. Твой сын очень красивый мальчуган, я так хочу обнять его, прижать к сердцу! Прости, дорогая, я больше не стану докучать тебе жалобами, тем более что и Даниэль очень этого не любил.
Доктор Шаррон считает, что я должна прооперироваться у парижского хирурга. Он говорит, это пустяковое вмешательство, но я никак не могу решиться, хотя боль меня практически обездвижила. Иногда я выхожу в свой сад, но по большей части сижу дома, не в силах справиться с усталостью. Предпочитаю собственную гостиную инвалидному креслу…
Я смотрю на фотографии, и мне кажется, что вы рядом.
Пиши мне, милая, я хочу все знать о тебе и детях. Нежно вас всех целую и заранее благодарю за то, что «выслушала» мои излияния.
Твоя любящая мать Мадлен
Письмо пришло в тот момент, когда Кристина ничего не играла. В начале декабря должны были начаться репетиции «Кавказского мелового круга» Брехта, и она колебалась, стоит ли ехать во Францию, считая, что матери просто понадобилась сиделка. Кристину злили ее жалобы и скрытые упреки, но пять минут спустя она уже корила себя за неблагодарность. Йозеф уговаривал жену отправиться на несколько недель в Сент-Этьен, взяв с собой Мартина, но не Хелену, чтобы девочка не пропускала школу. Тереза пообещала подруге, что позаботится о ее муже и дочери.
Через две недели Кристина получила визу. Йозеф и Тереза проводили ее на Центральный вокзал, они попрощались на платформе и долго махали вслед поезду.
Йозеф и Хелена больше никогда не видели Кристину и Мартина. Она не вернулась.
В понедельник 26 ноября 1956 года Кристина и Мартин не вышли из вагона парижского поезда. Хелена очень соскучилась по матери и брату, и Йозеф поспешил успокоить дочь: «Не волнуйся, родная, они просто опоздали к отправлению». Он не мог избавиться от смутной тревоги и решил связаться с Мадлен, но позвонить за границу с частного номера было невозможно. Наутро он побежал на Главпочтамт, два часа ждал вызова, а потом телефонистка сообщила, что запрашиваемый номер больше не принадлежит данному абоненту. Йозеф не нашел фамилии матери Кристины в телефонном справочнике департамента Луара.
Что произошло – несчастный случай, забастовка, возникло какое-то неожиданное препятствие? неужели заболел Мартин или Мадлен все-таки легла на операцию?.. Если бы у Кристины возникли проблемы, она связалась бы с Йозефом, но телефон молчал. Он терзался вопросами, когда бесцельно бродил по улицам или сидел на заседании в Национальном собрании, терзался по ночам, просыпаясь каждые пять минут. Навязчивые мысли не оставляли его ни на мгновение, где бы он ни находился.
Отсутствие Кристины было невыносимым.
Он помнил, как ее ужаснуло жестокое подавление Будапештского восстания. Газеты и радио поддержали официальную линию партии и правительства и советское вмешательство в венгерские события. Окружающие избегали разговоров о случившемся, все делали вид, что их это не касается, но Йозеф знал, какой отклик получила кровавая бойня в западных странах. Неужели именно это повлияло на решение Кристины не возвращаться? Моментами он был почти уверен в правильности своей догадки, но потом начинал думать, что все намного сложнее. Йозеф добился приема в Министерстве иностранных дел, его принял заместитель директора департамента и пообещал связаться с посольством в Париже – только дипломаты могли заняться этим делом.