– Вы, кажется, говорите по-французски? Не унывайте, мы о вас позаботимся.
Мужчина с усилием кивнул и снова впал в оцепенение. Йозеф пощупал ему лоб и нахмурился. Лея помогла раздеть больного, поставила ему градусник – температура оказалась высокой, 39,5 C°, а давление – очень низким. Высокий рост контрастировал с запредельной худобой – он весил не больше пятидесяти килограммов, на светлой коже проступали следы давних ранений, на левой руке и правом бедре белели шрамы. Дышать ему было тяжело, по телу то и дело пробегали судороги, он дрожал. Йозеф долго слушал сердце, проверял дыхательный шум, потом они с Леей приподняли пациента, он взял его за ногу и перевернул на бок, попробовал подтянуть правую руку к левому плечу, больной застонал, потом вскрикнул от боли.
– Думаю, это малярия. Очень скверная малярия.
– Вы уверены, доктор? – изумилась Лея.
– Я давно не видел такой продвинутой стадии.
Мужчина открыл глаза.
– Голова болит? – спросил Йозеф. – Вы меня слышите?
– Да… – прошелестел слабый голос.
– Голова кружится?
– Да… у меня… малярия.
– Вы знаете, где заразились?
Ответа не последовало – пациент Йозефа снова впал в забытье.
– Возьмите кровь на анализ, Лея, и поставьте капельницу. У нас есть хинин?
– Боюсь, что недостаточно.
– Дайте ему максимальную дозу. И позвоните в Прагу – пусть пополнят наш запас и пришлют хлорохин. Срочно. У него еще и легкие не в порядке.
Лея кивком указала Йозефу на пальцы больного, они были желтыми от никотина.
– Вижу.
В этот поздний час центральный аптечный склад был закрыт, но счет шел на часы, и Йозеф попросил Сурека вмешаться. Тот закрылся в его кабинете, сделал два звонка и вернулся в лабораторию:
– Хинин привезут завтра. Хлорохин придется ждать день или два, его доставят из-за границы.
– Вам известно, где он подхватил малярию?
– Это так важно?
– Если назовете точное место, мы сэкономим время. Методики и дозы лекарств варьируются в зависимости от вида комаров.
– Я наведу справки. Вы можете ввести ему вакцину?
– Увы, противомалярийной вакцины не существует.
– Я слышал, что он приехал из Африки – кажется, из Конго, но это секретные сведения.
– Кому я могу рассказать? Кстати, как зовут нашего незнакомца?
– Рамон.
Кораблекрушение. Так он это тогда назвал.
Йозеф решил не избираться в Национальное собрание на третий срок – ему надоело терзаться вопросом, как и когда были утрачены идеалы и все пошло не по тому пути. Ответственному партийному работнику, расценившему его отказ как дезертирство, Йозеф сказал: «Нужно дать дорогу молодым». Он считал, что придумал идеальную отговорку, но по кислой гримасе собеседника понял, что ошибся. Йозеф был одним из самых молодых депутатов и первым добровольно отказался от престижного положения, но его пример вряд ли мог кого-то вдохновить. По поручению министра здравоохранения Йозеф принял участие в грандиозной программе по борьбе с «шахтерскими болезнями» – силикозом и туберкулезом – и был назначен директором строящегося санатория на севере Богемии. Трудней всего оказалось уговорить Терезу, не желавшую расставаться с Прагой. Они решили съездить на место, дорога заняла три часа, и окрестности показались Терезе унылыми и мрачными. «Край света…» – со вздохом сказала она.
– Мы будем счастливы здесь, вдалеке от всего и всех, – пообещал Йозеф и объяснил, почему принял решение уйти.
Только с ней он мог говорить откровенно. Он больше не хочет лицемерить, он не верит, что чехи живут в воистину демократической стране, где вот-вот будут решены все проблемы. Ситуация стремительно ухудшается, а навязчивый оптимизм социалистического догмата загоняет людей в одну огромную общую могилу. Обязательная вера в светлое будущее, недопустимость малейшего сомнения – иначе назовут предателем! – необходимость восторгаться успехами режима, совершающего все больше ошибок, просто нестерпимы. У Йозефа не было ни сил сопротивляться, ни смелости, чтобы сбежать за границу. Он мог сделать одно – уехать подальше и заняться настоящим делом.
Это не блажь, а вопрос выживания.
Тереза готова была оставить работу учительницы, но идея переселения в богемскую глушь ее не вдохновляла. Она любила городскую жизнь, хотела ходить по театрам, встречаться с подругами. Она еще слишком молода, чтобы хоронить себя в деревне заживо.
Санаторий должен был вот-вот открыться, а Йозеф без конца откладывал решение, понимая, что не может расстаться с Терезой. Он пытался убеждать ее – «до Праги всего двести километров!», рисовал радужные перспективы – там мы будем жить спокойно, крестьянам нет дела до политики, Людвик любит спорт, Хелена обожает природу и сможет завести и кошку, и собаку, у каждого из детей будет собственная комната, свежий воздух пойдет им на пользу, там хороший лицей… Тереза ничего не хотела слышать, полагая, что Йозеф останется, но он объявил, что они с Хеленой уезжают и она будет учиться в сельской школе.
Вечером Тереза рассказала все Людвику, и четырнадцатилетний подросток взбунтовался.
– Люди расстаются, только если не любят друг друга, – заявил он матери. – Я думал, мы настоящая семья. Ты всегда говорила, что я должен слушаться Йозефа, как отца, а теперь хочешь, чтобы я и его потерял, так, что ли? Значит, все было неправдой? Хелена мне как сестра, она уедет, и я ее больше не увижу… Я что, пустое место? Никого не интересует мое мнение? Я тоже люблю деревню. И не хочу, чтобы мы остались тут вдвоем, мама!
В июле 1960 года Йозеф и Тереза с детьми поселились в большой служебной квартире при санатории. Йозеф оказался прав: люди в Каменице жили совсем не так, как в Праге, их интересовали лишь погода, домашний скот и виды на урожай. Тереза тоже не ошиблась: зима здесь длилась шесть месяцев, все разговоры сводились к сельскому хозяйству, и она ужасно скучала. Йозеф сделал Терезу администратором санатория, она прекрасно справлялась, хотя раньше ничем подобным не занималась. «Ничего, – утешала она себя, – со временем я привыкну, все наладится, главное, что мы вместе!»
В марте 1966 года исполнилось пятнадцать лет с момента исчезновения Павла. Он ни разу не дал о себе знать, но Тереза долго верила, что ее муж найдет способ передать сообщение: я жив, я в Лондоне, Париже или где-нибудь еще, у меня все в порядке, я думаю о вас… Ничего не произошло. В конце концов она смирилась, хотя по большому счету никакого значения это не имело. Жизнь продолжалась без него. Павел присоединился на кладбище памяти к отцу Терезы, умершему от инфаркта, и ее погибшему на войне брату, которого она даже не смогла похоронить.
Зима в Богемии была очень холодной, и Тереза снова занялась рукоделием, чтобы связать Людвику и Хелене теплые свитеры. С шерстью проблем не возникало, и Тереза, на зависть местным женщинам, одевала своих детей в изумительные разноцветные вещи в ирландском стиле. Сожалела она об одном: Хелена наотрез отказывалась брать в руки спицы.
– Я займусь этим старомодным ремеслом, только если мужчины тоже начнут вязать!
Йозеф по-прежнему ничего не знал о Кристине, но, в отличие от Терезы, известий не ждал. Все его попытки навести справки натолкнулись на непреодолимую стену международных установлений. Он больше не держал на нее зла за бегство, думая, что и сам, наверное, поступил бы так же, и корил только себя – за наивность и веру в счастье, как будто его можно сколотить, как кухонную табуретку. Однажды вечером – Йозеф много выпил, а сливовица, как всем известно, здорово проясняет мозги – он совершил открытие сродни прозрению. Между его личной участью и судьбой страны существует явная параллель: та же вымученная надежда, те же растоптанные мечты. Или это простое совпадение?
После случившегося в 1956 году бегства Кристины Хелена заговорила о матери всего один раз. Казалось, что терзавший Йозефа вопрос «Почему?» нимало ее не волнует (во всяком случае, она никому этого не показывала). Йозефу хотелось поговорить с дочерью – «не сейчас, девочка еще слишком мала, но, когда она вырастет, я ей расскажу, ничего не стану скрывать, пусть знает». Годы шли, Хелене исполнилось восемнадцать, Йозеф ждал, что дочь сама затронет болезненную тему, но она давно все для себя решила.
Каждый год 16 декабря Йозеф впадал в беспокойство и тоску. Это был день рождения Мартина. Ему исполнится пятнадцать, нет – шестнадцать лет… В начале ноября в душе Йозефа просыпался гнев, и он, всегда такой приветливый и любезный, мог сорваться, наговорить резкостей. Чем ближе была роковая дата, тем хуже ему становилось. Вечером 16-го они не праздновали, только ставили на стол еще одну тарелку. Слова не требовались, это был знак – мы не забыли, он по-прежнему с нами. Йозефу хотелось думать, что сын тоже помнит, как жил в Праге, и скучает по отцу и сестре. Он не мог знать, как Кристина объяснила мальчику причину их разлуки, и каждый год поздней осенью ненависть отравляла ему кровь хуже смертельного яда.
16 декабря 1959 года одиннадцатилетняя Хелена неожиданно спросила:
– Мы когда-нибудь увидим Мартина?
– Конечно, дорогая.
– Ты правда в это веришь?
– Однажды мы снова будем вместе.
В новогоднюю ночь 1957 года Йозеф пригласил Терезу на вальс:
– Помнишь, как мы танцевали в молодости?
– Словно это было вчера.
– Ты все так же чудесно двигаешься.
– Ты тоже.
Тереза была прагматичной и умной женщиной, она искренне любила Йозефа, но не настолько, чтобы погрести себя в глуши вместе с ним. По ее настоянию Йозеф оставил за собой пражскую квартиру, и она курсировала между Каменице и Прагой, объясняя, что бесконечно долгие зимние ночи действуют на нее угнетающе (впрочем, романтические летние месяцы она тоже не любила). Йозефа отлучки Терезы раздражали, он утверждал, что это идет во вред работе санатория.
– Принимай меня такой, какая я есть, Йозеф, и не требуй слишком многого. Ты ведь помнишь, мне и София не очень нравилась. Я жить не могу без Праги, в любом другом месте мне не хватает воздуха.