– Я Хелена, дочь доктора Каплана.
– Вы медсестра?
– Нет, но кое-что умею и часто помогаю отцу.
Рамон закрыл глаза, и она вернулась на свое место.
– Что за книга?
Хелена прочла низким голосом:
Мне тяжко умирать и жить постыло,
Я понимаю, что гублю себя,
Но гибели избегнуть не желаю.
Однако даже на краю могилы
Я верю в то, что счастлив был, любя:
Что только страсть, мучительница злая,
Нам на земле дарит блаженство рая;
Что девушки прекрасней нет нигде,
Чем ты, о недруг мой непримиримый;
Что прав Амур, судья непогрешимый,
И сам я виноват в своей беде.
С такою верой я свершу до срока
Тот путь, которым к смерти недалекой
Меня твое презрение ведет,
И дух мой, благ земных не алча боле,
Из сей юдоли навсегда уйдет[121].
– «Дон Кихот»… Как давно я не… продолжайте, прошу вас, это так прекрасно.
Твоя несправедливость подтверждает,
Насколько прав я был, неправый суд
Верша над бытием своим напрасным;
Но за нее тебя не осуждает
Тот, чьи останки скоро здесь найдут:
Счастливым он умрет, хоть жил несчастным.
И я прошу, чтоб надо мной, безгласным,
Из дивных глаз ты не струила слез,
С притворным сожаленьем не рыдала —
Не нужно мне награды запоздалой
За все, что в жертву я тебе принес.
Хелена подняла глаза, увидела, что он мирно спит, и вернулась к книге.
«Случай» Рамона был одним из тех, на которых профессора «заваливают» студентов на экзаменах. Йозефу впервые в его практике попался пациент с таким количеством патологий. Анализ крови выявил недолеченную амебную дизентерию, ставшую одной из причин слабости и потери веса. Рамон не удивился, когда Йозеф сообщил ему об этом.
– Мы не можем рисковать, я начну курс антибиотиков.
– Не получится, у меня аллергия на пенициллин. Придется использовать регидратационные соли.
– В вашем нынешнем состоянии это проблемы не решит. Нам удалось получить новый антибиотик, он может оказаться очень действенным против вашей малярии и дизентерии.
– Говорю вам, я не переношу антибиотики.
– Не все препараты вызывают аллергию. Вам когда-нибудь давали доксициклин?
– Это разновидность тетрациклина?
– Из того же ряда. А вы, оказывается, разбираетесь в фармакологии…
– Открою вам секрет, док: мы коллеги. Я почти не практиковал, но, если хотите, могу попробовать.
– Об этом потом, сейчас нужно разобраться с антибиотиками. Начнем вводить лекарство; если будет нежелательная реакция, сразу остановимся.
– Вы лечите мою астму кортизоном, но я от него поправляюсь, мне это не нравится.
– Я попробую новое лекарство, оно сейчас проходит апробацию, это синтезированный адреналин, аналог изопреналина, но с меньшими побочными эффектами, действует как бронходилататор. Оно быстро поставит вас на ноги.
– Мне повезло – если в моем положении уместно говорить о везении! – я попал к единственному чешскому врачу, разбирающемуся в тропических болезнях. Откуда у вас эти знания?
– Я прослушал расширенный курс биологии в Институте Пастера в Париже, потом меня послали в Алжир.
– Этот город мне хорошо знаком.
– Из семи лет в Алжире три года я провел на болотах, в жуткой глуши. Бесценный опыт. Жизнь была нелегкая, но мне там очень нравилось. В город я вернулся в самом конце войны.
– Французы прекрасно жили в Алжире. Я часто туда ездил, но страну знаю плохо.
– Вы правы, французам там действительно было хорошо, а вот местным – не очень. Я столкнулся с чудовищной нищетой.
– Могу себе представить.
– Вряд ли… Не увидев собственными глазами, понять этот ужас невозможно.
Йозеф вошел в палату и почувствовал резкий запах табака. Рамон сидел в кресле у окна, телохранитель лежал на кровати.
– Кто здесь курил? – спросил Йозеф, глядя на окурок сигары в пепельнице.
– Я, – спокойно ответил Рамон.
– Вы с ума сошли!
– Почему?
– У вас резкое обострение астмы, курить вам строго запрещено.
– Кем?
– Мной, медициной.
– Я астматик с младых ногтей, всегда жил с астмой, всегда курил и сегодня точно не брошу.
Йозеф присел рядом с ним на корточки, Рамон удивленно поднял брови.
– Слушайте внимательно: у себя дома или в любом другом месте вы можете вести себя как захотите, но в санатории начальник – я. Подчиняйтесь, или я откажусь вас лечить!
– Не знаю почему, но я готов слушаться, док. При этом заметьте – сигара еще ни одному человеку не причинила вреда.
– Прекратите называть меня доком и велите вашему человеку убрать ноги с кровати.
«Ах, Карлито, как же нам тебя не хватает! – думал Йозеф, ставя на патефон очередную пластинку Гарделя. – В мире нет музыки прекрасней, никто не дарит людям большего счастья…»
Каждый вечер после ужина Йозеф выкуривал пару сигарет и устраивал для себя концерт, выбирая несколько пластинок из восьмидесяти семи дисков коллекции (некоторые он ставил чаще остальных). Он снова и снова слушал «Возвращение» и «Потерявший голову», и магия хрустального голоса и волшебные звуки аккордеона уносили его далеко-далеко, вызывая трепет и пробуждая давние воспоминания. Йозеф закрывал глаза и возвращался на улицу де Лапп или улицу Робинзона. Иногда он звал Терезу, отодвигал журнальный столик, и они танцевали танго.
– Еще один танец?
– С удовольствием.
Тереза слегка располнела, но двигалась по-прежнему легко.
Йозеф научил танцевать и Хелену. Она сама захотела, когда ей было лет девять или десять (он тогда все время слушал «Возвращение»). Девочка подошла, взяла отца за руку, нежно улыбнулась и спросила:
– Ты научишь меня, Йозеф?
Он поцеловал ее пальчики и произнес торжественным тоном:
– Мадемуазель подарит мне этот танец?
Хелена стояла перед отцом, невысокая, хрупкая, застенчивая, и смотрела на него спокойно и серьезно. Он хотел начать с объяснений: шаги делаются против часовой стрелки, одна рука сюда, другая на плечо, слушайся партнера, но это оказалось ни к чему – она уже все знала.
Они часто танцевали под Гарделя.
Хелена была очень способной. От отца ей достались легкость и умение скользить по полу, как по стеклу, она за долю секунды предугадывала каждое следующее движение партнера, сливаясь с ним воедино.
Это длилось много лет, потом Хелена остыла к аргентинскому танго, предпочтя ему оглушающую музыку западного мира. У Йозефа остались друзья среди депутатов и высокопоставленных функционеров, они ездили по миру и привозили ему (разумеется, «под полой») пластинки на 33 оборота, которые по эту сторону Стены были в цене «золотой пыли». Хелена и Людвик часами слушали группы «Animals» и «Beatles».
Теперь Хелена плакала, слушая «Don’t Let Me Be Misunderstood»[122].
Служебная квартира Йозефа находилась в правом крыле здания, на втором этаже, и была такой просторной, что мог бы позавидовать сам министр здравоохранения. Из окон гостиной открывался вид на окрестные леса, прекрасные под лунным светом. Он часто видел на лужайке у опушки оленей и кабанов, но этим ветреным вечером даже кролики остались в норах и не выбежали порезвиться на заснеженном склоне холма. Йозеф не знал, какому болвану пришла в голову мысль построить здесь санаторий: микроклимат был нездоровым, холодным и влажным, зимой и летом туман не рассеивался по многу дней. Впрочем, выбирай чехи только идеальные места, в стране не было бы ни одного санатория.
Йозеф не понимал, почему министерство до сих пор никак не отреагировало на случившееся, и решил снова позвонить в Прагу и выяснить, что будет с другими пациентами.
– Хоть бы этот Рамон поскорее поправился и исчез! – бросил он в сердцах Терезе и Хелене, которые читали, уютно устроившись на диванчике. – Надеюсь, тогда мы снова заживем как нормальные люди. Мне стоило такого труда заполучить рабочих, а Сурек их прогнал. Раньше будущего года работу продолжить не удастся, придется мириться с неудобствами.
Йозеф выбрал пластинку, осторожно опустил рычаг, раздалось легкое потрескивание. Хелена вздохнула. Йозеф сел в кресло, достал пачку «Спарты», закурил и закрыл глаза, чтобы насладиться «Последним бокалом»[123]:
Я влюбился юнцом и люблю ее,
Никогда мне ее не забыть.
Ею пьян я, о ней я тоскую.
Она знает, чем мне досадить[124].
В дверь постучали. Тереза открыла, и они увидели улыбающегося Рамона, за его спиной топтался телохранитель.
– Добрый вечер, доктор, не тревожьтесь, со мной все в порядке. Я услышал этот голос и был потрясен – не представляете насколько. Мне показалось, что я схожу с ума или у меня галлюцинация. Вы знаете Гарделя?
– К несчастью, он питает к нему страсть, – ответила за отца Хелена.
– Вы не любите Гарделя?
– По-моему, он устарел.
– Только не Гардель, он гений.
– Ну что, съела? – торжествующе воскликнул Йозеф. – Не хотите присоединиться к нам?
– С удовольствием, доктор… Vete a acostar[125], – сказал он, обращаясь к телохранителю.
Рамон захлопнул дверь и не без труда дошел до дивана.
– У вас усталый вид, – заметила Тереза.
– Мне лучше, температура спала, но я совершенно выдохся.
– Ничего страшного, – успокоил своего пациента Йозеф, – вам просто необходим отдых.
– Я больше не могу лежать! – пожаловался Рамон, не сводя глаз с пачки сигарет.
– И речи быть не может, – покачал головой Йозеф.
– Я так хочу курить, что едва дышу.
– Ничего подобного, все дело в астме, и вам это известно не хуже моего.