Йозеф убрал пластинку в конверт, Рамон с трудом поднялся, но не позволил Терезе помочь, подошел к этажерке и начал просматривать названия:
– Невероятно, у вас полное собрание его песен.
– Увы, кое-что я так и не смог найти.
– О… «Я пью и приглашаю», мама обожала Гарделя и фильм «Свет Буэнос-Айреса»; когда я был подростком, мы два раза ходили его смотреть.
Рамон протянул пластинку Йозефу, и тот поставил ее на проигрыватель.
– Спасибо… У меня не слишком хороший слух, но Гардель – это святое, его я ни с кем не спутаю.
Зазвучал аккордеон, Рамон опустился в кресло и начал беззвучно повторять за певцом:
Мой черед угощать, парень, поднимем стаканы,
Я пью и предлагаю, глотни и ты,
Потому что сегодня мне необходимо убить воспоминания.
Одинокий, вдали от дома,
Я хочу выплакаться на твоей груди.
Выпей со мной, и, если мой голос дрожит
Время от времени, пока я пою,
Я плачу не из-за нее, а потому, что она меня обманула,
Я знаю, что мужчина не должен плакать.
Когда отзвучали последние аккорды, он несколько мгновений молчал, погруженный в свои мысли.
– …Старые воспоминания, – произнес он наконец. – Я совсем не меланхолик и никогда не думаю о прошлом, но помню, как горевала мама, узнав о смерти Гарделя, мне тогда было то ли семь, то ли восемь. Больше я родителей плачущими не видел. А ведь отец и Гардель поссорились, кажется, даже подрались однажды, но это случилось прежде, чем Карлито прославился. Всем нам тогда показалось, что жизнь остановилась.
– Благодаря Гарделю танго распространилось по всему миру, – сказал Йозеф.
– Для аргентинцев Гардель был живым богом. Каждый оплакивал его как близкого друга или брата. На похороны в Буэнос-Айресе пришло больше миллиона человек, все выглядели потрясенными. Это случилось тридцать лет назад, но я помню все до мельчайших деталей.
– Понимаю… – тихо сказал Йозеф, не сводя глаз с Рамона.
Передовая наука в целом и новые лекарства, произведенные в империалистических лабораториях, в частности помогли спасти Рамона. Йозефу пришлось экспериментировать, комбинировать препараты, давать пациенту максимальные дозы.
Через девять дней после приезда в санаторий Рамон почти поправился – благодаря таланту Йозефа, собственному организму и… кухарке Марте. Она никогда не училась кулинарному искусству (и даже не знала, что такое гастрономия) и едва умела читать и считать, но ничего не читала, да и считать ей было нечего. Она долго работала в министерстве по делам ветеранов и со временем стала незаменимой помощницей Йозефа в санатории.
В первый день Марта приготовила для больного свое фирменное пюре с луком, и все обратили внимание, что Рамон открыл глаза на запах. Накормить его могла только Хелена – Терезу и Лею он отвергал.
– Ну давайте, еще чуть-чуть, ради меня!
Она уговаривала его как маленького, он делал над собой усилие, но хотел, чтобы Хелена дула на пюре. Как только противомалярийные лекарства начали действовать и Рамон смог сидеть в подушках, Марта стала кормить его своими знаменитыми кнелями размером с апельсин: секрет потрясающего вкуса заключался в том, что хлеб для фарша пропитывался белым вином. Йозеф сердился – он говорил, что это неподходящее блюдо для тяжелобольного человека.
– У маляриков всегда снижен аппетит.
Рамон не захотел есть лежа, встал, сам отодвинул стул и сел за стол.
– Какое счастье видеть его таким, – произнес Сурек с благодарной улыбкой.
Они стояли вокруг Рамона, благоговея, как придворные перед королем. Хелена подала ему тарелку, он разрезал котлету вилкой и съел ее вместе с пюре.
– Можно еще?
– Что он сказал? – вскинулся Сурек.
В тот вечер Рамон съел полторы кнели – ко всеобщему удовольствию.
На следующий день, во время осмотра, он спросил Йозефа:
– Надеюсь, на обед опять будут кнели?
Марте не пришлось ломать голову по поводу меню. Она любила непривередливых мужчин, а этот к тому же любил хорошо поесть. Рамон через Хелену передал кухарке, что никогда не ел ничего вкуснее, и она стала относиться к нему еще участливей: красивый мужчина, хоть и похож на драного тощего кота, больно смотреть, как он сутулится и едва передвигает ноги, ну чисто старик.
Сурек столкнулся с неразрешимой проблемой. Как только у Рамона спала лихорадка, он заявил, что вылечился, пока лежал, что ему необходимо размять ноги и он хочет выйти на улицу. Йозеф урезонил своего пациента, пустив в ход патерналистскую дипломатию, которую врачи используют в общении со строптивыми больными. «Ваш организм ослаблен антибиотиками, вы рискуете простудиться, для легких это может стать катастрофой!» Слова Йозефа произвели впечатление, возражать Рамон не осмелился и сорвал злость на Суреке. Тот мирно пил чай на кухне, в санатории царила полная тишина, так что все смогли «насладиться» испанской бранью, способной сбить с курса перелетную птицу. Отголоски донеслись даже до Йозефа. Он, слава богу, не знал этого экзотического языка и потому порадовался: «Парень быстро поправляется, это хорошо».
– Я свободный человек или арестант? – орал Рамон, а бедняга Сурек не смел возразить ни слова. – Да за кого себя принимает этот докторишка, как он смеет указывать мне, что делать? В ваших интересах побыстрее все уладить, если не хотите неприятностей! Предупреждаю – я хочу курить! Сигары!
Рамон хлопнул дверью, а лейтенант отправился в кабинет Йозефа и открыл ему страшную тайну.
– Вот что, профессор, Рамон Бенитес очень важный товарищ, я бы даже сказал – особа. Касающиеся его инструкции исходят от… – Сурек не договорил и несколько раз указал пальцем на потолок, многозначительно кивая.
– Я знаком с президентом Новотным – лечил его жену и сына – и найду возможность переговорить с ним.
– Вы не поняли, – продолжил Сурек, понизив голос, – тут задействована еще более высокая инстанция, вы не представляете… Указания дает советское руководство. Он на дружеской ноге с… Ему никто ни в чем не отказывает. И вам не следует.
– Больной есть больной, лейтенант. Мне доверили заботу о нем, потому что только я могу его вылечить. Рамону лучше, но он еще не выкарабкался. Думаете, вас погладят по головке, если случится рецидив?
Сурек стал козлом отпущения для Рамона, не решавшегося спорить с Йозефом. На вопрос: «Вас беспокоит что-нибудь еще?» – он отвечал: «Нет, все хорошо», а потом устраивал очередной скандал, оскорблял лейтенанта и швырял ему в лицо первое, что попадалось под руку. Сурек торговался с Йозефом, но тот с удивлявшим его самого спокойствием отвечал: «Нет – значит нет!»
Рамон кружил по комнате, как тигр по клетке, натыкался на кровать, на кресло, вышагивал от окна к двери, смотрел на унылый заснеженный пейзаж, грыз и без того короткие ногти.
Если Сурек или телохранитель стучали в дверь, он отвечал по-испански, гнал их прочь, орал, начинал задыхаться и заходился лающим кашлем, так что не помогал даже небулайзер.
Однажды он крикнул: «¡Que pasen!»[126] – ответа не дождался и резко распахнул дверь. На пороге стояла Хелена.
– Я так больше не могу, – срывающимся голосом пожаловался он. – У меня будто все тело наэлектризовано. Я не выношу замкнутых пространств, я тут сдохну!
– Ладно, пойдемте прогуляемся.
– Ваш отец не позволяет мне высовывать нос на улицу.
– С ним я все улажу, – пообещала Хелена, достала из шкафа шерстяное бело-зеленое одеяло и накинула его Рамону на плечи. – Вы похожи на римского императора.
– Профессор рассердится.
– Довольно слов. Вперед!
Рамон вышел в коридор. Хелена сбегала за пальто, они спустились по внутренней лестнице и прошли через контору. Хелена открыла дверь, и холодный ветер кинулся им в лицо.
– Натяните одеяло на голову.
Она завернула края – так делают, когда пеленают грудничков, оставляя узкую щелочку для глаз, – и протянула ему руку:
– Будьте осторожны, ступеньки очень скользкие.
Они начали спускаться. Одной рукой Рамон держался за перила, другой мертвой хваткой вцепился в Хелену.
– Придерживайте одеяло вот так, – велела она. – Вам не холодно? – (Из «кулька» раздалось сдавленное «нет».) Мы пойдем в сторону кооператива, скажете, если устанете.
Хелена подняла голову и заметила в окне кабинета Йозефа. Он стоял, скрестив руки на груди, и не ответил, когда она помахала.
В затянутом облаками небе было несколько голубых просветов, бледное солнце освещало окрестности. Дорогу до санатория расчистили, почерневший снег сбросили на поля, но метровые сугробы уже начали подтаивать, и по земле побежали ручейки. Они шли молча, чтобы не задохнуться на морозе. Метров через сто санаторий исчез за поворотом, Хелена обогнала Рамона и остановилась подождать. Он откинул углы одеяла на плечи, и она увидела, что у него все лицо в испарине.
– Вы в порядке?
Он кивнул, хотя дышал отрывисто и поверхностно.
– Идем дальше?
– Вы курите?
– Да.
– Дадите сигарету?
Она собралась было возразить, но он ее опередил:
– Моим легким это не повредит, уверяю вас.
Рамон смотрел на Хелену, и его черные глаза выражали мужскую решимость, детскую беззащитность и отчаяние. Этот взгляд перевернул ей душу.
– Умоляю…
Она вытащила из кармана пачку «Петры», выщелкнула сигарету, чиркнула спичкой, давая прикурить; он глубоко затянулся и с видимым наслаждением выдохнул дым:
– Боже, благодарю. Вы не представляете, какое это блаженство.
– Мы еще долго будем «выкать» друг другу?
– Да нет… Знаешь, у меня совсем промокли ноги.
Хелена посмотрела на его черные кожаные туфли, до самого верха измазанные грязью, и ужаснулась:
– Только отцу не говори…
Обратный путь занял гораздо больше времени: одеяло соскальзывало, один край волочился по мокрой земле, и Рамон все время его поддергивал. Его кидало то в жар, то в холод, он замедлил шаг, пытаясь успокоить дыхание (небулайзер остался в палате).