Карел и Марта поспешили исчезнуть. На Терезу навалился давний глухой страх, и она ушла к себе.
Хелена ставила на плиту чайник, когда в кухне появился Рамон.
– Хочешь чаю?
– С удовольствием, только покрепче.
Они стояли и ждали, когда закипит вода, потом Рамон спросил:
– Ты знаешь, кто я?
– Коммунист из Южной Америки, если я правильно поняла.
– Отец ничего тебе не рассказал?
– Нет.
– И ты ни о чем не спросила?
– Нет.
– Он не говорил с тобой обо мне?
– Это не в его правилах.
– Я Гевара.
– ?..
– Эрнесто Гевара. Меня называют Че. Ты должна была хоть что-то слышать!
– Уж извини, но твое прозвище мне тоже ничего не говорит.
– Как насчет кубинской революции?
– Я и нашей-то политикой не интересуюсь, а уж кубинской… Обиделся?
– Нет.
– Неправда, вижу, что обиделся. Чехословакия погрязла во лжи, но я врать не хочу и не стану.
– Понимаю. В восемнадцать лет я тоже плевать хотел на политику.
– Так как мне тебя называть – Рамоном или Эрнесто?
– Решай сама.
Сокрушительный провал африканской операции[129]заставил меня прозреть: никакие действия невозможны без поддержки народа. Если те, кого эксплуатируют, не восстают и не хотят драться за перемену участи, революционер остается бесплодным мечтателем. Именно поэтому мы победили на Кубе и оказались бессильны в Африке. Затяжная болезнь и чувство бессилия, пугающий вакуум, в котором я оказался, заставили меня сделать печальный вывод. Меня с ранних лет вдохновляла одна идея, одно чувство: угнетенные должны отвечать насилием на насилие эксплуататоров. Я не видел другого пути – иначе пришлось бы отказаться от надежды построить новый мир. Все годы ненависть была движущей силой моего существа, ненависть к врагу, которого следовало уничтожить во что бы то ни стало, любой ценой. Глядя на себя сегодняшнего, я понимаю, как далеко ушел от вдохновлявшего меня идеала. Я больше не уверен, что всегда сражался за правое дело, скорее уж мною руководили темные, низменные побуждения. Все человеческие существа ненавидят войну, боятся крови и делают все, чтобы избежать конфликта. Но тот, кто познал вкус крови, ввязался в войну, прозакладывал душу и веру, не сможет без нее обойтись. Наверное, мне пора выйти из безнадежной гонки.
Хелена зажгла ночник и посмотрела на часы: 04.40. Она ни на минуту не сомкнула глаз, решила больше не мучиться, встала, надела халат и вышла из комнаты. Спустившись по лестнице до площадки первого этажа, Хелена остановилась и прислушалась: в санатории было тихо, как на кладбище. Она заметила чей-то силуэт, зажгла свет и встретилась взглядом с Рамоном.
– Почему ты сидишь в темноте?
– Не мог заснуть.
Хелена устроилась в кресле рядом с ним:
– Я тоже… С тобой все в порядке?
– Пытаюсь решить, что делать – остаться или уехать. Что посоветуешь?
– Не знаю.
– Твой отец говорит, что я здоров.
– Некоторые пациенты проводят здесь много месяцев, пока не поправятся окончательно. В санатории лечатся дети и подростки, больные силикозом. Многие приезжают, потому что у них серьезные проблемы со здоровьем, другие хотят подышать свежим воздухом, отдохнуть и насладиться кулинарным мастерством Марты, третьим нужно забыть семью и повседневные заботы. В прошлом году один парень признался, что приезжает, чтобы смотреть телевизор.
– Так как же мне поступить?
– Решай сам…
Однажды, проходя мимо кооператива, Рамон выразил желание зайти туда. Пациенты санатория бывали там запросто, и крестьяне с удовольствием с ними общались. Некоторые даже помогали на сенокосе и работали в столярной мастерской.
Хелена спросила Ярослава, когда Рамону можно будет нанести им визит, но тот был уклончив, сказал, что у него совсем нет времени. Она попыталась объяснить, что Рамон такой же пациент, как все остальные, что его очень интересуют их методы работы. Ярослав вспылил (чем ужасно удивил Хелену): этому человеку вход заказан!
– Мы знакомы много лет, что на тебя нашло? Ты что-то от меня скрываешь. Получил инструкции? Какие именно?
Ярослав взглянул ей в глаза:
– Уходи, Хелена, и оставь нас в покое!
Она решила не раздувать эту историю – зачем огорчать Йозефа? – а Рамону сказала, что крестьяне очень заняты и им не до него.
– Жаль, – ответил он, пожав плечами. – У меня на родине все иначе.
После этого случая Хелена изменила маршрут их прогулок: они огибали санаторий и шли по грунтовой дороге к лесу.
Два-три раза в неделю у Рамона обострялась астма, ему не хватало воздуха – и дело было не в курении (он уверял, что табачный дым подсушивает легкие и приносит только пользу) и не в длительности прогулки. Ему нельзя было перенапрягаться, хоть он это и отрицал. Во время приступа Рамон становился мертвенно-бледным и начинал дышать коротко, с присвистом. Он садился – иногда прямо на землю, судорожно шарил по карманам в поисках ингалятора, встряхивал его, запрокидывал голову и вдыхал дозу. Через несколько минут дыхание налаживалось, он поднимался, и они шли дальше.
Рамона удивляло, что Хелена совсем не любопытна и не задала ни одного вопроса о его прошлом, как будто это ее совсем не интересует.
– Мы утратили навык, – пояснила она, прочитав его мысли. – В этой стране человек, задающий вопросы, неизбежно вызывает подозрение. Окружающие могут решить, что ты за ними шпионишь. Десятки тысяч людей работают на полицию, но кто конкретно – никто не знает. Госбезопасность вездесуща. Нас так долго стращали, что мы в конце концов приучились постоянно следить друг за другом. Йозеф называет это общественной эпидемией и говорит, что заражены все. Мы не разговариваем друг с другом, не рассказываем о личном – болтаем только о банальных пустяках. И не дай бог ляпнуть, что картошка подорожала или что на рынке не купить свиных ребер, – объявят врагом народа и упекут в тюрьму.
– Ты и мне не доверяешь?
– Конечно доверяю. Здесь, вдалеке от большого шумного мира, об этом иногда забываешь, но каждый все равно живет как арестант. Никто не чувствует себя свободным.
– Ты ведь понимаешь, что задумывалось все иначе, мы сражались за другое.
– Возможно, но важен только результат. В твоей стране существует свобода слова?
– Тем, кого эксплуатируют, нужно кормить детей, не надрываясь до смерти на работе, они должны иметь право на бесплатное медицинское обслуживание и бесплатное образование, а пресловутая свобода слова дело наживное. Наши враги используют ее против нас.
– Ты заблуждаешься, Рамон. Чувствовать себя свободным так же важно, как есть досыта.
Солнце разогрело воздух, Рамон снял свитер и остался в рубашке. Хелена вытащила из кармана пачку, дала ему сигарету, свернула пальто, положила его на чурбачок и села. Они курили, закрыв глаза, наслаждались тишиной и покоем, а потом Хелена услышала голоса. Она выпрямилась и увидела гулявших по лесу отца и Терезу. Йозеф время от времени окликал их: «Хелена, Рамон, эгей!»
– Это Йозеф, – прошептала Хелена. – Увидит, что ты куришь, устроит жуткий скандал.
Они повели себя как дети. Хелена спряталась за деревом и приложила палец к губам, призывая Рамона не шуметь, бросила сигарету на землю и затоптала ее, а он не торопясь затянулся и загасил окурок об ствол. Хелена помахала рукой, разгоняя дым. Тереза и Йозеф подошли совсем близко, он хотел присесть и отдохнуть, но Тереза потянула его дальше, а Хелена дернула Рамона за рукав и заставила пригнуться. Йозеф с Терезой прошли мимо, не заметив их.
Хелена закрыла глаза. Она дышала спокойно, как во сне, Рамон бесшумно подошел, погладил ее по щеке, провел кончиками пальцев по лбу. Хелена не шевельнулась – только губы дрогнули в улыбке, а потом вдруг обняла его, они поцеловались – горячо, страстно. Хелена гладила спину Рамона под рубашкой, он приподнял ее юбку, и она прижалась к нему. Они занимались любовью, как неумелые подростки, а потом долго молчали, вглядываясь друг в друга, как два незнакомца.
Это был странный ужин. Что-то изменилось, но ни Йозеф, ни Тереза не понимали, что именно. Хелена смотрела в тарелку и едва отвечала на вопросы. Рамон почти ничего не ел, и Тереза забеспокоилась.
– Уверяю тебя, со мной все в порядке.
– Ты выглядишь не лучшим образом, – сказал Йозеф. – Завтра возьмем анализы.
Хелена не стала дожидаться чая – ей нужно было заполнить анкету для поступления в Школу кино и телевидения, Рамон сослался на усталость и тоже ушел.
Ночь снова свела их вместе, иначе и быть не могло. Рамон дождался, когда в санатории все затихло, и, не зажигая света, босиком поднялся по лестнице в комнату Хелены. Она распахнула дверь, угадав его присутствие.
– Нам нужно поговорить.
– О чем?
– О том, что случилось, и о твоем отце.
– Мне плевать.
Хелена притянула Рамона к себе, поцеловала, не отводя взгляда, сняла с него рубашку, расстегнула ремень, и брюки упали на пол. Потом она торопливо избавилась от пижамы, толкнула Рамона на кровать и легла сверху.
Утолив желание, они долго лежали неподвижно. Хелена нежно поглаживала его по груди.
– Завтра я уеду, – сказал он.
– Почему?
– Мне неловко перед Йозефом. Уехать будет правильно.
– Тогда я поеду с тобой.
– У меня непростая жизнь, не думаю, что это разумно.
– Значит, ты не хочешь, чтобы мы были вместе?
Рамон не отвечал, Хелена приподнялась на локте и прошептала:
– Я пойду к Йозефу и сама все ему расскажу.
– Только не питай особых надежд…
Она закрыла ему рот поцелуем.
Йозеф был на кухне, варил кофе и очень удивился, увидев, что Хелена так рано встала и даже успела одеться, – сам он был в синем халате.
– Хочешь кофе? – спросил он, ставя на стол чашки.
Она села.
– В чем дело?
– Почему ты спрашиваешь?
– У тебя странный вид.
– Я уеду с Рамоном.
– Что?
– Мы уезжаем. Сегодня. Сейчас.