– Знаю, это не слишком оригинально, но красивый свитер лишним не бывает.
Людвик купил ей «Набережную туманов», и Хелена, обожавшая этот фильм, ужасно обрадовалась книге: она сможет внимательно прочесть первоисточник и понять, как сценарист работал над адаптацией. Йозеф протянул дочери завернутый в белую бумагу сверток размером с обувную коробку. Внутри оказался транзисторный приемник «Филлипс» в пластиковом кремово-зеленом корпусе.
– Тебе удалось! – воскликнула именинница и кинулась отцу на шею.
– Только не спрашивай, как я раздобыл эту капиталистическую технику, – засмеялся Йозеф. – Думаю, мое «дело» пополнилось еще одним доказательством неблагонадежности старого доктора Каплана. Надеюсь, он будет работать бесперебойно, ведь ближайшая гарантийная мастерская находится за «железным занавесом».
Приемник весил около трех килограммов, две металлические антенны позволяли ловить длинные и средние волны. Хелена попросила показать, как он работает, Йозеф нажал на одну из пяти кнопок, раздался треск, и он повернул левое колесико, поймав несколько станций. Один диктор что-то говорил на немецком, другой на английском, оперная музыка, дискуссия на незнакомом языке – скорее всего, на венгерском, реклама мебельного магазина на Больших Бульварах на французском.
– Это «Радио Люксембург», – сказал Йозеф.
Звуковой сигнал оповестил о начале девятичасового выпуска новостей:
«Главная новость часа: наши источники подтверждают факт гибели в Боливии Эрнесто Гевары…»
Первой мыслью Хелены было: «Нет, не может быть, это не мой Эрнесто».
Йозеф прибавил звук, и они склонились над приемником, напряженно вслушиваясь в каждое слово.
«…Обстоятельства смерти по-прежнему не ясны. Наш корреспондент сообщает, что вчера Че попал в окружение и был расстрелян в упор из автомата солдатом боливийской армии…»
«Тут какая-то путаница, погиб не он, а его однофамилец», – думала Хелена.
– «…В марте этого года Че с группой из двадцати товарищей по оружию проводил боевую операцию на высокогорных плато. Несколько недель спустя наступление захлебнулось, их окружили боливийские рейнджеры, которых, по данным некоторых источников, обучало ЦРУ. Эрнесто Че Геваре было тридцать девять лет и…»
Мир вокруг Хелены завертелся с бешеной скоростью, перед глазами замелькали какие-то расплывчатые картины, в ушах зазвучал истошный крик, позвоночник обдало волной жара, и она потеряла сознание.
Хелена больше никогда не праздновала свой день рождения. Она вычеркнула эту дату из календаря и лет десять не могла не то что назвать, но даже написать число, месяц и год, в который родилась.
Мое имя Хелена Каплан, и мне одной известна истина. Он уехал чуть меньше года назад и ни разу не подал о себе вестей, но все это время я сохраняла безумную надежду на новую встречу. Мне скажут – «это нелепо», но разве можно перестать надеяться, когда внутренний голос твердит: «Не сдавайся, еще не все потеряно». Я верила, что он вернется и заберет меня и Антонина. Нас разлучили, но наша любовь не угасла по приказу сверху, и Рамон останется со мной навсегда.
На факультете ходили слухи о партизанской войне в Боливии, но газеты о ней не пишут, и никто не знал, что он там. Если подумать, эта политически абсурдная и неподготовленная затея была заведомо обречена на провал, а ее участники – на смерть, как кавалеристы, бросающиеся с саблями наголо на пулеметы. Героическое и глупое поведение. Эрнесто остался один. Они позволили ему убить себя и пальцем не шевельнули, чтобы помочь. Как будто хотели избавиться от него, потому что мертвый Гевара им куда полезней живого. Ни один мало-мальски здравомыслящий человек никогда бы не сунулся в это осиное гнездо, вглубь страны, где почти никто не говорит по-испански. Местные индейцы относились к нему как к опасному мечтателю. Разве человек с его опытом мог ввязаться в подобную авантюру, не имея ни денег, ни оружия, ни медикаментов, ни средств связи, повести несколько десятков оборванцев в бой с боливийской армией, которую, как всем известно, поддерживает ЦРУ? Это было не сражение, а охота на человека, запрограммированное убийство. У Рамона не было шансов выпутаться, обмануть судьбу, он пожертвовал собой ради счастья других, остался верен своему представлению о борьбе, вышел с ружьем против всего мира.
Да, правда в том, что он покончил с собой.
Людвик ликовал. Успех был скромным, но он был. Сторонники нового секретаря Коммунистической партии Чехословакии Александра Дубчека и президента Свóбоды были близки к успеху. Они выдвинули программу глубинного реформирования политической жизни страны: отмена цензуры, свобода прессы и передвижений, ограничение полномочий полиции, отказ от государственного регулирования экономики и жесткого административного централизма, участие рабочих в управлении предприятиями, введение федерализма.
Когда Дубчек осмелился реабилитировать Сланского, Клементиса и остальных жертв процесса 1952 года, потрясенные граждане восприняли это как вызов русским, но те не отреагировали. В воздухе сладко пахло весной. В сердцах Терезы и Людвика проснулась надежда: возможно, они наконец получат новости о Павле и узнают, что же произошло на самом деле.
Страх исчез.
В июле 1968-го открылись границы. Поколение, не знавшее иного режима, кроме коммунистической диктатуры, восприняло это как гигантский прорыв. Люди из окружения Хелены, ее друзья и знакомые, преподаватели, режиссеры, журналисты вдохнули воздух свободы, и начался массовый исход. Все разговоры касались только отъезда. Впору было задуматься, останется ли хоть один чех на родине, или Чехословакия окончательно обезлюдеет. Перейти на Запад не составляло труда: достаточно было добраться до немецкой или австрийской границы, шагнуть за шлагбаум и – вуаля, вот она, свобода!
Хелена решила обсудить эту тему с Йозефом: они могут уехать в Париж (все, кроме Людвика, который и слышать не желал об эмиграции), его наверняка возьмут на работу в Институт Пастера или в какую-нибудь больницу. Йозеф не согласился: он слишком стар, чтобы начинать с нуля. Хелена продолжала настаивать, и тогда он объяснил, что возраст – не главная причина, он хочет остаться, потому что не чувствует себя таким уж несчастным.
В конце концов Людвику удалось убедить Хелену, что в отъезде нет никакого смысла.
– Мы побеждаем и будем свободны у себя на родине, так зачем бежать? Люди смогут уезжать и возвращаться, когда захотят, мы не преступники, а патриоты. Пусть драпают сталинисты.
Страна менялась. Это чувствовалось по содержанию статей в «Руде право» и других газетах и по тону телевизионных комментариев. Никогда прежде ни один гражданин не смел прилюдно усомниться в словах министра правительства или в генеральной линии партии, потребовать введения многопартийной системы или справедливой оплаты труда. Над Богемией дули ветры свободы. Конечно, получалось не все, но революция будет мирной и бескровной, новую диктатуру никто устанавливать не хочет.
– Прошу тебя, поверь мне, нам стоит остаться, чтобы увидеть, как Дубчек и Свобода начнут строить социализм с человеческим лицом.
21 августа 1968 года войска стран – участниц Варшавского договора вторглись в Чехословакию и задушили Пражскую весну. Невозможно голыми руками сражаться с тремя сотнями тысяч солдат, «приехавших в гости» на шести тысячах танков и имеющих поддержку с воздуха шестисот самолетов. Около двух-трех тысяч граждан воспользовались «приоткрытыми» границами и сбежали. Трое молодых чехов пожертвовали собой, устроив акт самосожжения в знак протеста против оккупации страны.
Страх вернулся.
В конце августа Хелена снова заговорила об эмиграции: пока еще можно уйти через Австрию, но и это «окно» скоро закроется. Йозеф категорически отказался – он никогда не отправится в изгнание, Хелена не отступалась, но ссориться с отцом не хотела.
В субботу 7 сентября она решила, что на следующий день уедет, взяв сына. Антонин, обычно спокойно спавший до утра, плакал всю ночь. Хелена решила, что мальчик заболел, она укачивала его, пыталась успокоить и задремала в кресле рядом с кроваткой, а когда проснулась, малыш смотрел на нее своими большими круглыми глазками. Будь Хелена одна, она уехала бы в Америку, в город своей мечты Сан-Франциско, но у нее был Антонин. Оставить сына или подвергнуть его хоть малейшему риску она не могла. В Чехословакии у нее хотя бы есть возможность заработать на жизнь и защитить мальчика.
У Йозефа не было ни малейшего желания объясняться. Настойчивость Хелены очень его расстроила. Он выдвинул несколько веских аргументов и надеялся, что она уедет вместе с Антонином. Сам он поступил бы именно так, но подталкивать ее не хотел. Не самоубийца же он, в самом деле.
Когда ситуация накалилась, Йозеф понял, что его молодые соотечественники не готовы смириться и будут жестоко наказаны за свой порыв к свободе. Он задумался, стоит ли доживать остаток дней в тюрьме под открытым небом, возможно, ему все-таки удастся начать все заново в другой стране. Но только не в Париже. Он поклялся, что никогда не вернется в этот город. Йозеф боялся встреч с призраками прошлого.
Шли дни, но, ко всеобщему удивлению, Дубчека от власти не отстранили, никого не репрессировали и не посадили. Хелена переживала тяжелый период, она участвовала во всех протестных движениях, и больше всего ее угнетала необходимость отказаться от обманчивых надежд раздавленной танками весны.
Йозеф видел, как тяжело дочери, и решил предложить ей уехать, оставив Антонина им с Терезой:
– Не волнуйся за малыша, я всегда буду рядом, с ним ничего не случится.
Хелена посмотрела на него как на безумного:
– Думаешь, я могу бросить сына? Да за кого ты меня держишь?!
Через несколько дней они ждали к ужину Людвика, он опаздывал, Тереза играла с Антонином, Йозеф читал, отвлекся, посмотрел на стоявшую у окна Хелену, и его пробрала дрожь: она смотрела в пустоту и расчесывала волосы, снова и снова, механическим жестом проводя щеткой по коротким прядям.