Доротея умолкла и заплакала, и Эмили заплакала вместе с ней, думая о кротости и ангельском терпении несчастной маркизы.
– Когда приехал доктор, – продолжила рассказ Доротея, – увы, слишком поздно! – то поразился ее виду, потому что вскоре после смерти лицо маркизы ужасно почернело. Выпроводив из комнаты всех слуг, он начал задавать мне странные вопросы, в особенности относительно ее нездоровья. Слушая мои ответы, он качал головой и, казалось, о чем-то сосредоточенно думал. Но я поняла его слишком хорошо, хотя никому ничего не сказала, кроме мужа, а он потребовал держать язык за зубами. Некоторые из слуг тоже кое-что заподозрили, и по округе поползли странные слухи. Услышав о смерти супруги, маркиз заперся у себя и не принимал никого, кроме доктора, который проводил у него по часу, если не больше. После этого доктор уже ни разу не заговаривал со мной о госпоже. Когда ее хоронили в церкви монастыря, вон там… если выйдет луна, вы увидите башни, мадемуазель… все вассалы пришли проводить госпожу в последний путь, и все плакали, потому что она много помогала бедным. Маркиз впал в глубокую печаль, а порой предавался таким жестоким приступам ярости, как будто терял рассудок. Спустя некоторое время он отправился на войну. Вскоре все слуги, кроме нас с мужем, получили расчет. Больше я его не видела. В замок он не вернулся, хотя здесь было очень хорошо, и так и не достроил прекрасные комнаты в западном крыле. До приезда графа замок стоял закрытым.
– Смерть маркизы выглядит необычной, – заметила Эмили, желая знать больше, чем осмелилась сказать экономка.
– Да, мадемуазель, – согласилась Доротея. – Действительно необычная кончина. Я поведала все, что видела своими глазами, так что можете легко догадаться, о чем я думаю. Не могу сказать больше, так как не желаю распространять неприятные графу слухи.
– Вы правы, – согласилась Эмили. – Но где скончался сам маркиз?
– Кажется, на севере Франции, – ответила Доротея. – Я очень обрадовалась, узнав, что граф де Вильфор собирается здесь жить, потому что на протяжении многих лет это место оставалось заброшенным. Здесь раздавались такие странные звуки, что мы с мужем решили переселиться в соседний коттедж. Ну вот, мадемуазель, теперь уж точно я рассказала все, что знаю. А вы помните, что обещали никому об этом не говорить.
– Обещала, – подтвердила Эмили, – и сдержу слово. Ваш рассказ заинтересовал меня больше, чем вы думаете. Вот только хотелось бы услышать имя того шевалье, которого вы считали достойным маркизы.
Доротея, однако, наотрез отказалась и вернулась к теме внешнего сходства Эмили с маркизой.
– Есть еще один портрет госпожи – он висит в одной из комнат запертой анфилады. Как я слышала, он был написан перед свадьбой, и там она похожа на вас еще больше, чем на миниатюре.
Когда Эмили выразила острое желание увидеть этот портрет, Доротея заявила, что не хочет отпирать эти комнаты. Однако Эмили напомнила, что граф намеревался их открыть, и тогда экономка призналась, что ей было бы легче войти туда вместе с Эмили, и, в конце концов, пообещала показать портрет.
Было уже очень поздно, а рассказ о страшных событиях подействовал на Эмили слишком глубоко, чтобы отправиться в анфиладу немедленно. Поэтому она попросила экономку прийти завтра вечером, когда их никто не заметит. Помимо желания увидеть портрет ею двигало любопытство посетить ту самую комнату, где маркиза умерла, тем более что Доротея утверждала, будто бы там все осталось в том же виде, как в день похорон: и мебель, и кровать. Мрачные чувства в ожидании грустного зрелища гармонировали с ее нынешним гнетущим настроением, а жизнерадостные впечатления скорее усилили бы, чем облегчили, депрессию. Возможно, Эмили слишком глубоко поддалась меланхолии и неразумно оплакивала несчастье, на которое никак не могла повлиять, хотя искренне сожалела о падении человека, когда-то любимого всей душой.
Доротея пообещала вернуться завтра с ключами от анфилады, пожелала доброй ночи и удалилась.
Эмили, однако, осталась у окна, размышляя о трагической судьбе маркизы и в суеверном ужасе ожидая возвращения музыки. Впрочем, тишина ночи долго оставалась нерушимой, если не считать шелеста ветра в лесу и звона монастырского колокола, пробившего час. Эмили отошла от окна, присела на кровать и погрузилась в привычные грустные мысли, когда внезапно тишину нарушила вовсе не музыка, а странные звуки, доносившиеся то ли из соседней комнаты, то ли снизу. Рассказ об ужасной трагедии и произошедших впоследствии таинственных событиях до такой степени потряс воображение Эмили, что на миг она поддалась суеверным страхам. Звуки, однако, не повторились. Эмили легла в постель и, только уснув, забыла жуткую историю маркизы.
Глава 42
Приходит поздний темный час,
Когда зовут могилы нас.
Из каждой слышен тихий глас —
Тот, что несет святой наказ.
Следующим вечером, в тот же поздний час, Доротея пришла к Эмили с ключами от анфилады комнат, где обитала покойная маркиза. Комнаты эти тянулись вдоль северного крыла замка, образуя часть старого здания. Поскольку спальня Эмили располагалась в южной части, им предстояло пройти почти через весь замок, мимо комнат других обитателей, внимания которых Доротея старалась избегать, чтобы не возбуждать слухов и не вызывать недовольства графа, поэтому она попросила мадемуазель подождать до тех пор, пока все слуги лягут спать. Только около часа ночи замок затих, и Доротея сочла возможным отправиться в путь. Во время долгого ожидания она вновь предалась размышлениям о трагических событиях и о том, что ей предстоит увидеть те места, где эти события происходили и где она не была много лет. Эмили тоже переживала, однако в ее чувствах преобладал не страх, а трепет.
Сначала лампу несла Доротея, но от слабости и волнения ее рука так дрожала, что Эмили взяла у нее лампу и предложила для опоры свой локоть.
Спустившись по парадной лестнице, они пересекли замок, поднялись по другой лестнице, ведущей к анфиладе, затем осторожно прошли по открытому коридору, огибавшему холл, куда выходили покои графа, графини и мадемуазель Бланш, а уже оттуда спустились по мраморным ступеням – миновали холл, комнату слуг, где в камине еще теплились угли, а вокруг стола в беспорядке стояли преграждавшие путь стулья, и приблизились к задней лестнице. Здесь Доротея остановилась, посмотрела по сторонам и прошептала:
– Давайте послушаем, нет ли голосов или других звуков. Вы ничего не слышите?
– Ничего, – ответила Эмили. – Все, кроме нас, наверняка спят.
– Я никогда не была здесь в столь поздний час, а после всего, что мне довелось узнать, моя тревога не выглядит странной.
– Что же вам довелось узнать? – уточнила Эмили.
– Ах, мадемуазель, сейчас не время для разговоров. Пойдемте дальше. Надо отпереть вон ту дверь слева.
Поднявшись по лестнице, экономка вставила ключ в скважину и, стараясь его повернуть, проговорила:
– Ах, прошло столько лет, что, боюсь, ничего не получится.
Попытка Эмили увенчалась успехом, и вскоре они вошли в старинную просторную комнату.
– В последний раз я была здесь, когда хоронила свою дорогую госпожу! – горестно воскликнула Доротея.
Потрясенная этим признанием и сумрачным видом покоев, Эмили молчала. Экономка провела ее по длинной анфиладе в более просторную и богато убранную, хотя и заметно обветшавшую комнату.
– Давайте немного отдохнем, мадемуазель, – слабым голосом попросила Доротея. – Сейчас мы войдем в спальню, где умерла госпожа! Вот эта дверь. Ах, зачем я согласилась сюда прийти?
Эмили придвинула одно из тяжелых кресел и попросила, чтобы Доротея села и постаралась успокоиться.
– Как много воспоминаний навевают эти покои! – вздохнула та. – Кажется, будто все случилось только вчера!
– Тише! Что это за шум? – насторожилась Эмили.
Доротея вскочила и принялась оглядываться, но вокруг стояла тишина и она вернулась к теме своих переживаний.
– Эта гостиная при жизни госпожи была самой красивой комнатой в замке, убранной по ее вкусу. Прекрасная мебель! Но из-за пыли ничего не видно, да и свет у нас тусклый. Ах, как здесь все сияло в прежние дни! Мебель привезли из самого Парижа, она была сделана по образцу обстановки Лувра – вся, кроме зеркал. Их привезли из какой-то заморской страны вместе с дорогими гобеленами. Как за долгие годы поблекли цвета!
– Вы говорили, прошло двадцать лет, – заметила Эмили.
– Около того, мадемуазель, – подтвердила Доротея. – А время промелькнуло совсем незаметно. Этими гобеленами все восхищались: на них изображены сцены из какой-то знаменитой книги, только я забыла название.
Эмили подошла поближе и, прочитав под каждой сценой стихи на провансальском диалекте, поняла, что на гобеленах представлены сцены из самых знаменитых старинных романов.
Немного успокоившись, экономка встала, отперла дверь в соседнюю комнату, и Эмили вошла в высокие, украшенные темными шпалерами покои, такие просторные, что лампа, которую она держала, не освещала их целиком. Доротея сразу упала в глубокое кресло и с тяжелыми вздохами принялась оглядываться. Спустя некоторое время, когда глаза привыкли к полумраку, Эмили различила кровать, в которой, судя по рассказам, умерла маркиза, но, пройдя в дальний конец комнаты, обнаружила высокий балдахин из зеленого дамаста со спускавшимися наподобие шатра полузадернутыми занавесями: очевидно, в таком положении они оставались все двадцать лет назад. На кровать было накинуто свисавшее до пола черное бархатное покрывало. Эмили с трепетом подняла лампу и заглянула под балдахин, почти ожидая увидеть там человеческое лицо. Внезапно вспомнив, какой ужас испытала, обнаружив в восточной башне замка Удольфо умирающую мадам Монтони, Эмили отвернулась, едва дыша. В этот миг подошедшая сзади Доротея воскликнула: