– Пресвятая дева! Кажется, я вижу на покрывале госпожу, как видела ее в последний раз!
Испуганная Эмили снова заглянула под балдахин, однако не заметила ничего, кроме черного бархата. Доротея расплакалась, и слезы принесли ей облегчение.
– Ах! – проговорила она наконец. – Вот здесь я сидела той ужасной ночью, держала госпожу за руку, слушала ее последние слова и разделяла страдания.
– Не поддавайтесь тяжелым воспоминаниям, – попросила Эмили. – Лучше покажите портрет, о котором вы говорили, если это не слишком для вас тяжело.
– Он висит в алькове, – ответила экономка, подходя к небольшой двери в изголовье кровати.
Эмили с лампой в руке последовала за ней.
– Вот моя госпожа, мадемуазель. – Доротея указала на портрет дамы. – Собственной прекрасной персоной! Так она выглядела, когда приехала сюда, в Шато-Ле-Блан. Видите, она была цветущей и полной жизни, как вы, а очень скоро встретила свой конец!
Пока Доротея говорила, Эмили внимательно рассматривала изображение, обладавшее определенным сходством с миниатюрой, хотя выражение лица на них несколько отличалось. Однако в чертах женщины на портрете сквозила та же задумчивая меланхолия, что была характерна и для миниатюры.
– Пожалуйста, мадемуазель, встаньте возле портрета, чтобы я посмотрела на вас обеих, – попросила добрая женщина, а когда просьба была исполнена, снова воскликнула, изумляясь сходству.
При взгляде на портрет Эмили подумала, что где-то видела очень похожее лицо, хотя и не могла вспомнить, где именно.
Здесь сохранилось много вещей покойной маркизы: на кресле лежал как будто только что снятый халат, тут и там – различные предметы туалета. На полу стояли черные атласные туфли, на туалетном столике были небрежно брошены перчатки и черная вуаль. Едва Эмили коснулась ее, чтобы рассмотреть, вещь начала рассыпаться.
– Ах! – вздохнула Доротея. – Эту вуаль оставила здесь сама госпожа, и больше никто и никогда ее не трогал!
Эмили вздрогнула и положила вуаль на место.
– Я хорошо помню, как госпожа ее снимала, – продолжила Доротея. – Она только что вернулась с прогулки по саду, куда я уговорила ее отправиться. Я еще сказала, как хорошо она выглядит, а маркиза в ответ слабо улыбнулась. Но ни одна из нас и не думала, что эта ночь станет последней!
Она снова расплакалась, взяла вуаль и накинула на голову Эмили, отчего та вздрогнула и попыталась ее сбросить, но Доротея попросила так постоять хотя бы минуту.
– Я подумала, что в этой вуали вы станете еще больше похожи на мою дорогую госпожу. Пусть же ваша жизнь окажется счастливее, чем ее!
Эмили наконец сняла вуаль, положила на прежнее место и принялась осматривать комнату, где все говорило о покойной маркизе. В большой нише с витражным окном стоял стол, на котором лежало серебряное распятие с открытым молитвенником. Эмили вспомнила, что, по словам экономки, госпожа часто играла здесь на лютне, а вскоре увидела и сам инструмент: он лежал на углу стола, словно только что оставленный той рукой, которая так часто его оживляла.
– Печальное одинокое место! – вздохнула Доротея. – После смерти госпожи я не нашла сил навести порядок ни здесь, ни в спальне, а маркиз больше ни разу сюда не входил. Так что все осталось точно таким же, как в день похорон.
Пока экономка говорила, Эмили с интересом рассматривала удивительно красивую испанскую лютню, а потом неуверенно взяла ее в руки и осторожно тронула струны. Даже расстроенные, они издали глубокий, полный звук. Доротея вздрогнула и проговорила:
– Госпожа так любила эту лютню! И в последний раз играла на ней вечером перед смертью. Как обычно, я пришла, чтобы ее раздеть. Услышала доносившуюся из этой комнаты мелодию и остановилась, чтобы послушать. Хоть и печальная, музыка звучала так красиво! Устремив полные слез глаза к небу, госпожа пела вечернюю песню, нежную и торжественную. Голос ее дрожал. Потом она на миг остановилась, вытерла слезы и продолжила уже тише. Ах, я часто слушала, как поет госпожа, но ни разу ее пение не было таким проникновенным. Я сама едва не расплакалась. Наверное, перед этим она молилась, потому что рядом лежала раскрытая книга. Так она и осталась на столе. Пойдемте отсюда, мадемуазель. Сердце мое разрывается!
Вернувшись в спальню, она снова захотела посмотреть на кровать. Когда они оказались возле ведущей в гостиную приоткрытой двери, в тусклом свете лампы Эмили заметила в темной части комнаты легкое движение. Нервы ее были уже расшатаны от переживаний, иначе видение, будь то настоящее или воображаемое, не произвело бы столь глубокого впечатления. Эмили постаралась скрыть испуг от Доротеи, однако та заметила ее изменившееся лицо и спросила, не больна ли она.
– Пойдемте отсюда скорее, – попросила Эмили. – В этих комнатах тяжелый воздух.
Но, представив, что придется пройти по комнате, где только что мелькнула пугающая тень, она ослабела и без сил присела на край кровати.
Решив, что мадемуазель глубоко переживает случившуюся здесь трагедию, Доротея попыталась ее подбодрить: присела рядом и принялась рассказывать новые подробности истории, совсем не думая о том, что они могут доставить Эмили еще большее огорчение.
– Незадолго до смерти госпожи, когда боль немного отступила, она позвала меня, и я присела вон там, где балдахин касается кровати. Хорошо помню ее взгляд: в нем застыла сама смерть! Даже сейчас я живо представляю картину. Вот здесь она лежала. Бледное лицо покоилось на этой подушке. Черного покрывала тогда еще не было. Его постелили после смерти, а госпожу положили сверху.
Эмили обернулась и заглянула во мрак балдахина, словно желая увидеть то, о чем говорила экономка. Из-под черного бархата выглядывал только угол белой подушки. Но ей показалось, что само покрывало шевельнулось, и Эмили молча схватила Доротею за руку. Удивленная этим движением и выражением ужаса на лице спутницы, та тоже посмотрела на кровать и увидела, как покрывало медленно приподнялось и снова опустилось.
Эмили хотела тут же убежать, однако экономка стояла не шевелясь и не сводила глаз с кровати.
– Это всего лишь ветер, мадемуазель! – наконец заключила она. – Мы оставили все двери открытыми. Смотрите, как трепещет свет от лампы! Это точно ветер.
Едва она произнесла эти слова, как покрывало зашевелилось более заметно. Стыдясь суеверного страха и желая убедиться в правоте слов экономки, Эмили вернулась к кровати и заглянула под балдахин. В этот миг покрывало снова ожило, и над ним появилась человеческая фигура.
Закричав от ужаса, обе бросились бежать, оставляя все двери распахнутыми настежь. Добравшись до лестницы, Доротея ворвалась в комнату, где спали служанки, и без чувств рухнула на постель. Потрясенная Эмили предприняла лишь слабую попытку скрыть от женщин причину своего испуга. Немного придя в себя, Доротея попыталась посмеяться над своим суеверием, и Эмили ее поддержала, но служанки все равно убежали из комнаты, расположенной так близко к пугающим покоям.
Вернувшись в комнату Эмили, экономка и молодая госпожа принялись обсуждать странное событие: если бы не свидетельство Доротеи, Эмили не поверила бы собственным впечатлениям. Упомянув о замеченном в гостиной движении, она спросила Доротею, действительно ли та уверена, что ни одна дверь не была оставлена открытой и в покои не мог тайно кто-нибудь пробраться. Экономка уверенно ответила, что всегда носит ключи с собой, а обходя замок, проверяет все двери, поэтому предположить, что кто-то пробрался в покои, вряд ли возможно, но даже если и так, злоумышленник не стал бы выбирать для ночлега такое неуютное место.
Эмили высказала предположение, что кто-то мог их увидеть и ради шутки пошел следом, чтобы напугать, а пока они оставались в маленькой комнатке, спрятался под покрывалом. Поначалу Доротея согласилась с ней, но потом вспомнила, что, войдя в покои маркизы, заперла внешнюю дверь, чтобы никто из обитателей замка не заметил их и не смог войти следом. К тому же она настаивала, что отвратительное видение не имело ничего человеческого, а напоминало ужасный призрак.
Эмили испытала глубочайшее потрясение. Независимо от того, было ли видение настоящим или сверхъестественным, в судьбе несчастной маркизы сомневаться не приходилось. Непонятное явление на месте ее страданий и смерти повергло ее воображение в суеверный страх. Возможно, после всего, что пришлось увидеть и пережить в замке Удольфо, она не поддалась бы слабости, однако печальный рассказ Доротеи не прошел даром. Эмили обратилась к экономке с просьбой сохранить ночное происшествие в тайне, чтобы тревожные слухи не дошли до графа и его семьи.
– Время объяснит нам таинственное видение, а пока давайте хранить молчание.
Доротея согласилась и тут же вспомнила, что оставила незапертыми все двери в северной части анфилады, но побоялась вернуться туда в одиночестве. С усилием поборов страх, Эмили предложила проводить экономку до задней лестницы и подождать там, пока та поднимется. Вместе они покинули спальню.
Ни единый звук не нарушал тишину замка, но возле лестницы решимость Доротеи снова поколебалась. Постояв немного, она прислушалась и только потом поднялась, заперла входную дверь анфилады и поспешила обратно.
Следуя по коридору, они услышали доносившиеся из холла жалобные восклицания и в тревоге остановились. Вскоре Эмили узнала голос Аннет: та шла по холлу вместе с другой молодой служанкой. Бедняжку так напугали уже распространившиеся слухи, что она решила спастись в комнате госпожи. Попытки Эмили обратить эту историю в шутку и успокоить Аннет успеха не имели, так что пришлось позволить горничной провести ночь в своей спальне.
Глава 43
Приветствую тебя, уединенье,
Ты спутник и наперсник вдохновенья.
Тобою дышит утренняя свежесть,
С тобой беседует цветов полдневных нежность.
Но стоит вечеру спуститься в дивный сад
И скрыть от глаз веселый блеск аркад,