– Ах, дорогой граф! – снова воскликнула Эмили, не справившись со слезами. – Не расточайте свою доброту и не вводите месье Дюпона в заблуждение, что я когда-нибудь приму его руку. Если я верно понимаю свое сердце, то этого никогда не случится.
– Позвольте и мне понять ваше сердце, – ответил граф со сдержанной улыбкой. – Если вы готовы принять мои советы по другим вопросам, я прощаю вам ваше недоверие в отношении месье Дюпона и даже не стану задерживать вас в Шато-Ле-Блан дольше, чем вы сами пожелаете, но хочу заручиться обещанием бывать в замке с визитами.
Со слезами благодарности и нежного сожаления Эмили поблагодарила графа за дружбу и поддержку, пообещала следовать его советам во всех вопросах, кроме одного, и заверила, что с удовольствием примет новое приглашение, но только если в замке не будет месье Дюпона.
Граф улыбнулся выдвинутому условию и согласился.
– Пусть так, тем более что монастырь расположен настолько близко, что мы с дочерью сможем часто вас навещать. Вы ведь не станете возражать, если мы захватим с собой кого-нибудь еще?
Эмили не скрыла огорчения, но промолчала.
– Что ж, – продолжил граф, – больше не стану возвращаться к этой теме и прошу прощения за то, что позволил себе сказать лишнего. Думаю, вы не сомневаетесь, что мною движет лишь желание счастья вам и моему близкому другу месье Дюпону.
Оставив графа, Эмили отправилась проститься с графиней, и та встретила ее сообщение об отъезде с вежливым сожалением. Поднявшись к себе, Эмили первым делом написала аббатисе записку, в которой сообщила о намерении вернуться в монастырь, а вечером следующего дня покинула замок. Месье Дюпон наблюдал за ее отъездом с нескрываемым огорчением, а граф пытался поддержать его дух рассуждениями о том, что когда-нибудь мадемуазель Сен-Обер обратит к нему более благожелательный взор.
Эмили была рада вновь оказаться в спокойном уединении монастыря, испытать материнскую доброту аббатисы и сестринское внимание монахинь. До них уже дошло известие о необыкновенном происшествии в замке. В первый же вечер, после ужина, все собрались в общей комнате и попросили Эмили рассказать известные ей подробности истории, но она лишь коротко передала кое-какие обстоятельства относительно Людовико, чье исчезновение, по общему мнению, стало действием сверхъестественных сил.
– Давно считается, что Шато-Ле-Блан населен привидениями, – высказала свое мнение сестра Франсес. – Я удивилась, услышав, что граф де Вильфор намерен здесь жить. Кажется, прежний владелец совершил страшный грех, который хотел искупить. Так будем же надеяться, что добродетели нынешнего хозяина отведут от него наказание за преступления предшественника, если он таковые действительно совершил.
– В каком же преступлении его подозревали? – спросила пансионерка мадемуазель Фейдо.
– Давайте молиться за его душу! – призвала молчавшая до этого монахиня. – Если он действительно преступник, земного наказания уже достаточно.
Эти слова прозвучали так торжественно и многозначительно, что Эмили, пораженная, замерла, однако, судя по всему, мадемуазель Фейдо не заметила особой интонации монахини и повторила вопрос.
– Я не осмелюсь предположить, в чем именно заключалось преступление, – ответила сестра Франсес, – однако слышала немало странных историй о покойном маркизе де Виллеруа и, среди прочего, о том, что вскоре после смерти супруги он покинул Шато-Ле-Блан и больше никогда туда не возвращался. В то время меня здесь еще не было, так что я передаю только слухи. После смерти маркизы прошло так много времени, что мало кто из сестер знает больше.
– Я знаю, – подала голос сестра Агнес.
– Значит, вы можете рассказать об обстоятельствах, позволяющих судить, был ли маркиз преступником и что за вину ему вменяли, – заявила мадемуазель Фейдо.
– Могу, – подтвердила монахиня. – Но кто отважится выпытывать мое мнение? Один лишь Бог ему судья, и к этому судье он отправился.
Эмили с сестрой Франсес обменялись многозначительными взглядами.
– Я только хотела узнать, что вы об этом думаете, – робко объяснила мадемуазель Фейдо. – Если эта тема вам неприятна, я готова сейчас же ее сменить.
– Неприятна! – воскликнула монахиня. – Мы ведем праздные разговоры и не взвешиваем смысл произносимых слов. «Неприятна» – плохое слово. Пойду молиться.
И сестра Агнес, глубоко вздохнув, вышла из комнаты.
– Что это может значить? – удивленно спросила Эмили, когда она удалилась.
– Ничего особенного, – ответила сестра Франсес. – Она часто высказывается подобным образом, но не имеет в виду ничего серьезного. Порой ее рассудок страдает. Вы еще не видели ее в таком состоянии?
– Никогда, – призналась Эмили. – Правда, иной раз я замечала в ее взгляде меланхолию и даже безумие… Бедная душа, я буду за нее молиться!
– Твои молитвы, дочь моя, соединятся с нашими, – заметила аббатиса. – Они необходимы сестре Агнес.
– Матушка, – обратилась к настоятельнице мадемуазель Фейдо, – а что думаете о покойном маркизе вы? Странное происшествие в замке настолько возбудило мое любопытство, что вы простите мне этот вопрос. В чем заключалось его преступление и на какое наказание намекала сестра Агнес?
– Мы должны с осторожностью высказывать свое мнение, – сдержанно ответила настоятельница. – Особенно по такому деликатному предмету. Не возьмусь утверждать, что покойный маркиз был преступником, и не знаю, в каком именно преступлении его подозревали, но что касается упомянутого сестрой Агнес наказания, лично мне о нем ничего не известно. Возможно, она имела в виду муки уязвленной совести. Бойтесь, дочери мои, навлечь на себя столь жестокое наказание: это чистилище земной жизни! Я хорошо знала покойную маркизу. Она была образцом добродетели. Святой орден может уверенно следовать ее примеру. В нашем монастыре упокоились ее бренные останки, а дух, несомненно, вознесся на небеса!
Пока настоятельница произносила эти торжественные слова, прозвучал колокол к вечерне, и она, поднявшись, призвала сестер:
– Пойдемте, дочери мои, помолимся за несчастных, исповедуемся в грехах и постараемся очистить души для лучшего мира, куда ушла она!
Необычность обращения тронула Эмили, и она, вспомнив об отце, тихо добавила:
– Для лучшего мира, куда ушел он! – И, подавив вздох, последовала за настоятельницей и сестрами в часовню.
Глава 46
Будь ты благим видением иль демоном проклятым,
Неси с собой небесный свет иль адский мрак,
Храни намерения святые или злые,
Готов я говорить с тобой.
Граф де Вильфор наконец-то получил письмо от адвоката из Авиньона, который подтвердил права Эмили на поместья мадам Монтони. Примерно в это же время прибыл посланник месье Кеснеля и сообщил, что обращение за наследством по закону стало излишним, поскольку единственный человек, который был способен оспорить полноправное владение поместьем мадемуазель Сен-Обер, покинул этот мир. Живший в Венеции друг месье Кеснеля написал ему о смерти синьора Монтони, которого судили вместе с Орсино как сообщника убийства венецианского аристократа. Орсино был признан виновным, приговорен к смерти и казнен, однако Монтони и еще несколько его приспешников не получили обвинительного приговора. Все, кроме Монтони, вышли на свободу. Его же сенат признал особо опасным для общества и заключил в тюрьму, где он и скончался при странных обстоятельствах; подозревали, что отравился. Источник этих сведений не позволил месье Кеснелю усомниться в их достоверности. Дядюшка напомнил Эмили, что для получения наследства ей достаточно лишь заявить о своих правах, а сам он окажет все необходимое содействие. Тем временем срок аренды поместья Ла-Валле почти истек. Месье Кеснель подчеркнул это обстоятельство и посоветовал отправиться туда через Тулузу, где был готов ее встретить и помочь вступить во владение поместьями мадам Монтони, избавив от возможных трудностей, с которыми она могла бы столкнуться по неопытности. Месье Кеснель полагал, что Эмили необходимо прибыть в Тулузу примерно через три недели.
Благополучное разрешение денежного вопроса, судя по всему, пробудило в душе месье Кеснеля неожиданную доброту к племяннице. Оказалось, что к богатой наследнице он относился с большей благосклонностью, чем к бедной сироте.
Радость, с которой Эмили получила это известие, серьезно омрачила мысль, что тот, ради кого она мечтала о материальном достатке, уже не достоин быть ее спутником жизни. Однако, вспомнив дружеские наставления графа, она пресекла печальные размышления и постаралась вызвать чувство признательности судьбе за неожиданное благо. Приятно было осознавать, что Ла-Валле – родной дом, где все напоминало о родителях, – вернулся в ее полное распоряжение. Именно там Эмили собиралась жить. Хоть скромный дом не поддавался сравнению с замком в Тулузе ни по размерам, ни по великолепию, милые пейзажи и воспоминания детства так властно овладели ее сердцем, что принести их в жертву тщеславию казалось преступлением. Эмили сразу написала месье Кеснелю, поблагодарила за участие и пообещала приехать в Тулузу в назначенное время.
Когда граф де Вильфор вместе с Бланш пришел в монастырь, чтобы сообщить новости от адвоката, Эмили передала ему содержание письма месье Кеснеля, и графу оставалось только сердечно поздравить ее с удачным развитием событий. Однако, едва прошло первое радостное возбуждение, лицо графа приняло мрачное выражение, и Эмили не смогла удержаться, чтобы не спросить о причине его недовольства.
– Причина не нова, – ответил граф. – Я огорчен и озадачен той неразберихой, которая возникла в замке из-за глупого суеверия. То и дело слышатся праздные толки, которые невозможно ни принять как истинные, ни опровергнуть в качестве ложных. А главное, я очень тревожусь о судьбе бедного Людовико, о котором по сей день ничего не известно. Мы обыскали все уголки замка и окрестностей. Не знаю, что еще можно сделать. Я даже назначил крупную награду за любое известие о парне. После его исчезновения ключи от северного крыла всегда в моем кармане, а сегодня я собираюсь провести там ночь.