Эмили пообещала исполнить просьбу и вместе с Бланш направилась в сторону замка.
Дорога шла лесом, и мадемуазель де Вильфор не переставала жаловаться на темноту. Окружающая тишина внушала страх, даже несмотря на сопровождение слуги. Эмили, в свою очередь, слишком глубоко переживала недавно испытанный ужас, чтобы обращать внимание на внешние обстоятельства. Из задумчивости ее вывела Бланш, заметив вдалеке на сумрачной тропинке две медленно приближавшиеся фигуры. Избежать встречи можно было, только свернув в еще более уединенную часть леса, куда незнакомцы, впрочем, могли с легкостью за ними последовать. Однако страх прошел, как только Эмили различила голос месье Дюпона и увидела, что его спутник не кто иной, как посетитель монастыря. Сейчас он настолько увлекся беседой, что не сразу заметил приближение дам. При встрече незнакомец ушел, а Дюпон к ним присоединился, чтобы вместе вернуться в Шато-Ле-Блан.
Услышав о приезде месье Боннака, граф сказал, что хорошо с ним знаком, а узнав о печальном поводе визита в Лангедок и о том, что шевалье остановился в небольшой деревенской гостинице, попросил месье Дюпона пригласить его в замок. Тот с радостью исполнил просьбу.
Преодолев стеснение, месье Боннак согласился и пришел в гостеприимный дом, где любезность графа и живость Анри помогли развеять его мрачное настроение. Месье Боннак служил во французской армии; на вид ему можно было дать около пятидесяти лет. Высокий, хорошо сложенный, с прекрасными манерами, он был необыкновенно привлекательным: лицо, которое в молодости, наверное, выглядело на редкость красивым, сейчас несло печать меланхолии, казавшейся скорее следствием долгих страданий, чем характера или темперамента.
Разговор во время ужина требовал от него заметных усилий. Время от времени он не справлялся с чувствами и погружался в задумчивое молчание. Графу, однако, удавалось так деликатно и тактично вернуть гостя к действительности, что Эмили на миг показалось, будто она видит отца.
После ужина все рано разошлись по комнатам. В тишине спальни Эмили с новой силой пережила сцену в монастырской келье. То, что умирающая безумная монахиня оказалась синьорой Лорентини, которая вовсе не была убита Монтони, а сама совершила кровавое преступление, не только ее потрясло, но и привело в ужас. В то же время ее весьма заинтересовали намеки на замужество маркизы де Виллеруа и вопросы относительно рождения самой Эмили.
История сестры Агнес, ранее рассказанная сестрой Франсес, оказалась ошибочной. Судя по всему, она была придумана, чтобы надежно скрыть правду. Но более всего Эмили интересовали отношения маркизы де Виллеруа с отцом, а то, что отношения эти существовали, доказывали многие факты: горе Сен-Обера при упоминании имени маркизы, просьба быть похороненным рядом с ней и хранившийся среди тайных бумаг миниатюрный портрет. В какой-то момент Эмили подумала, что отец и был тем самым возлюбленным, которого маркизе пришлось оставить ради замужества, однако в то, что и впоследствии отец продолжал питать к ней нежные чувства, она не верила. Бумаги, которые он приказал уничтожить, должно быть, относились к этой связи. Эмили сильнее, чем когда-либо, захотела выяснить причину строгого запрета. Если бы она так беззаветно не верила в высокие принципы отца, то могла бы подумать, что ее рождение связано с тайной, заключенной в уничтоженных документах и постыдной для родителей.
Подобные размышления занимали ее до поздней ночи. Когда же наконец пришел тяжелый сон, он принес с собой образ умирающей монахини и вернул пережитый в келье ужас.
Следующим утром Эмили не смогла заставить себя встретиться с настоятельницей, а ближе к вечеру пришло известие о кончине сестры Агнес. Месье Боннак встретил сообщение с печалью, однако Эмили заметила, что сейчас он не выглядел настолько подавленным, как накануне вечером, когда вышел из кельи монахини, чья смерть, очевидно, стала для него менее страшной, чем исповедь, на которой он был призван присутствовать. Возможно, впрочем, что его несколько утешило оставленное покойной наследство, ибо семейство его было большим, а экстравагантное поведение некоторых родственников грозило суровым наказанием и даже тюремным заключением. Особенно беспокоили проблемы с законом любимого сына: именно эти переживания придавали его внешности интересный налет страдания. Месье Дюпону Боннак поведал, что в течение нескольких месяцев находился в заключении в одной из парижских тюрем без надежды на скорое освобождение и даже на встречу с женой. Супруга проводила время в деревне, напрасно пытаясь добиться помощи родных и друзей. Когда же ей все-таки удалось получить разрешение на встречу с супругом, постигшие страдания стали причиной нервных приступов, угрожавших ее жизни.
– Наши обстоятельства не оставили равнодушными тех, кто оказался им свидетелем, – продолжил месье Боннак. – Один великодушный друг, находившийся в заключении вместе со мной, потратил первые дни собственной свободы, чтобы добиться моего оправдания. Он преуспел: огромный долг был списан, а когда я попытался выразить благодарность, благодетель бесследно исчез. Подозреваю, что он пал жертвой собственной щедрости и вернулся в тюрьму, от которой избавил меня. Все попытки его найти оказались безуспешными. Щедрый и несчастный месье Валанкур!
– Валанкур! – воскликнул Дюпон. – Из какой семьи?
– Из рода Валанкуров, графов Дюварни, – ответил Боннак.
Можно представить чувства месье Дюпона, когда он узнал, что спаситель друга – его соперник в любви. Однако, преодолев первые переживания, он развеял опасения Боннака, заверив того, что Валанкур находится на свободе и недавно приезжал в Лангедок. Чувство к Эмили заставило Дюпона навести справки о поведении соперника во время жизни в Париже, но это Боннак уже знал. Ответы друга убедили месье Дюпона, что Валанкур серьезно пострадал от наговоров и напрасных обвинений. Несмотря на болезненность жертвы, благородный шевалье принял единственно верное решение: отказаться от упорных ухаживаний за мадемуазель Сен-Обер в пользу соперника, вполне достойного ее уважения.
Из беседы с месье Боннаком следовало, что вскоре после приезда в Париж Валанкур попал в западню порока, деля дни и ночи между салоном очаровательной маркизы де Шамфор и азартными играми в обществе завистливых и алчных собратьев-офицеров. В попытках отыграться и вернуть небольшие суммы он тратил суммы значительно более крупные. Граф де Вильфор и месье Анри нередко становились свидетелями таких проигрышей. Наконец ресурсы его истощились, а рассерженный старший брат отказался выручить младшего. В итоге Валанкур угодил в долговую тюрьму, откуда граф Дюварни вовсе не спешил его выкупать в надежде, что наказание пойдет на пользу и преподнесет полезный урок.
В одиночестве тюремной камеры Валанкур располагал временем для раздумья и раскаяния. Невинный и прекрасный образ Эмили, слегка стертый, но не окончательно разрушенный бурной парижской жизнью, вернулся во всем очаровании, а врожденное благородство убедило в порочности и безвкусии недавнего образа жизни. Несмотря на силу страстей, сердце его осталось чистым, а новые привычки не укрепили сковавшие совесть цепи. Сохранив энергию воли, Валанкур сумел освободиться из уз порока, хотя для этого потребовалось немало усилий и страданий.
Наконец-то освобожденный братом из тюрьмы, где он стал свидетелем трогательной встречи месье Боннака с женой, Валанкур прежде всего совершил поступок невероятного благородства и вместе с тем безрассудства: собрав почти все наличные деньги, он отправился в игровой дом и поставил крупную сумму ради освобождения друга и возвращения его к страдающей семье. Удача улыбнулась, а ожидая исхода ставки, Валанкур дал себе честное слово впредь никогда в жизни не уступать разрушительному пороку азартных игр.
Вернув почтенного месье Боннака семье, он поспешил покинуть Париж и отправиться в Эстувьер, где, радуясь счастью друга, совсем забыл о собственных несчастьях. Вскоре, однако, пришло понимание, что он выкинул на ветер то состояние, без которого никак не мог жениться на Эмили. Жизнь без нее не имела смысла, ибо доброта, тонкость, душевная простота сделали красоту мадемуазель Сен-Обер еще более привлекательной, чем прежде. Опыт научил Валанкура понимать истинную ценность тех качеств, которыми он всегда восхищался, но сейчас научился ценить. Долгие размышления привели к раскаянию и сожалению, не покидавшим Валанкура даже в присутствии Эмили, ибо отныне он не считал себя достойным ее уважения. Что же касается слухов о постыдной финансовой зависимости от маркизы де Шамфор или какой-то другой особы сомнительной репутации, как и об участии в жульнических предприятиях заядлых игроков, переданных графом де Вильфором, то это была обычная грязь, которую всегда обильно льют на голову несчастного. Граф де Вильфор получил эти сведения из источника, в котором не имел оснований сомневаться, тем более что сам стал свидетелем предосудительного поведения Валанкура. Поскольку Эмили не смогла назвать этот источник в беседе с шевалье, тот, естественно, лишился возможности опровергнуть слухи. А признаваясь, что не считает себя достойным ее уважения, даже не заподозрил, что тем самым подтверждает самые злостные измышления. В итоге заблуждение стало обоюдным и оставалось таким до тех пор, пока месье Боннак не объяснил поведение благородного, но безрассудного друга месье Дюпону, а тот с суровой правдивостью не только развеял ошибочные представления графа де Вильфора, но и мужественно отказался от притязаний на руку и сердце мадемуазель Сен-Обер.
Узнав о совершенной ошибке, граф де Вильфор испытал глубокое потрясение от трагических последствий своего легковерия. Рассказ о действиях Валанкура в Париже убедил его, что молодой человек случайно попал под дурное влияние офицеров, с которыми общался по долгу службы, а вовсе не был изначально склонен к пороку. Очарованный благородством по отношению к месье Боннаку, граф простил Валанкуру мимолетные ошибки молодости и восстановил в почтительном дружеском общении, которым удостоил его на первых этапах знакомства. В качестве необходимого шага к примирению граф решил предоставить шевалье заслуженную возможность объясниться с Эмили, а потому немедленно обратился к Валанкуру с письмом, в котором просил прощения за невольно нанесенное оскорбление и приглашал в Шато-Ле-Блан. Деликатность не позволила графу сообщить о письме Эмили, а доброта удержала от разговоров о Валанкуре вплоть до его приезда, чтобы не вызывать лишних волнений. Такая разумная предосторожность спасла Эмили от более тяжелых переживаний, чем предполагал граф, поскольку не знал о пережитом ею отчаянии.