Монтони прочитал написанное, иронично улыбнулся, но возражать не стал.
Эмили ушла в свою комнату и принялась за письмо Валанкуру: ей не терпелось рассказать о путешествии, о впечатлении от Венеции; описать поразительные альпийские пейзажи и свои чувства от первой встречи с Италией; передать характеры и повадки местных жителей, а также некоторые особенности поведения Монтони. Ни о графе Морано, ни тем более о его признании она ни словом не упомянула, так как понимала, насколько подвержена страхам истинная любовь, насколько подозрительна ко всему, что способно повредить ее интересам. Больше того, она постаралась избежать даже малейшего намека на присутствие соперника.
На следующий день граф Морано снова обедал в доме Монтони. Он пребывал в приподнятом настроении, и Эмили показалось, что в обращении с ней появилось нечто новое, чего не было прежде. Она попыталась сдержать напор большей, чем обычно, холодностью, однако ее сдержанное поведение скорее поощряло, чем угнетало пыл графа. Он искал возможности поговорить с ней наедине, но всякий раз Эмили отвечала, что не готова слушать ничего такого, чего нельзя сказать во всеуслышание.
Вечером компания мадам Монтони отправилась к морю. Сопровождая Эмили к своей гондоле, граф поднес к губам ее руку и поблагодарил за проявленное снисхождение. Удивленная и раздраженная, Эмили отдернула ладонь и решила, что тот говорит иронично, но, подойдя к ступеням террасы, по ливреям гребцов поняла, что внизу ждет гондола графа, в то время как все остальные уже разместились в других лодках и отчалили от берега. Чтобы не оставаться с ним наедине, она пожелала графу доброго вечера и быстро вернулась к портику. Морано последовал за ней с увещеваниями и мольбами, но тут из дома вышел Монтони и решил проблему по-своему: без единого слова он крепко взял племянницу за руку и отвел в лодку. Эмили, конечно, не молчала, а негромко убеждала Монтони подумать, как неприлично ей ехать с графом вдвоем, и умоляла избавить ее от унижения, но все было напрасно.
– Ваши капризы нестерпимы, – заявил синьор. – И я не собираюсь им потакать.
В этот момент неприязнь Эмили к графу Морано переросла в ненависть. Немного успокоило лишь то обстоятельство, что Монтони сел в лодку третьим, разместившись слева от Эмили, в то время как граф устроился справа. Пока гондольеры готовили весла, возникла пауза, и Эмили с трепетом ждала начала разговора. Наконец она решилась сама нарушить молчание в надежде предотвратить комплименты Морано и упреки Монтони. На какое-то банальное ее замечание Монтони ответил резко и недовольно, однако Морано, тут же вступивший в разговор, сделал ей изящный комплимент. И хотя Эмили даже не улыбнулась в ответ, ничуть не расстроился.
– Я хочу выразить вам признательность за доброту, а также поблагодарить и синьора Монтони за предоставленную возможность.
Эмили посмотрела на графа с изумлением и недовольством.
– Почему, – продолжил он, – вы стараетесь испортить радость момента столь суровым, даже жестоким обращением? Почему стремитесь снова погрузить меня в мучительную неизвестность, противореча доброте своего последнего заявления? У вас нет повода для сомнений в глубине моей страсти, а потому нет необходимости, дражайшая Эмили, скрывать свои чувства.
– Если бы я их скрывала, – ответила Эмили, с трудом восстановив душевное равновесие, – то теперь действительно незачем было бы это делать. Я надеялась, что вы избавите меня от необходимости их проявлять, но поскольку вы этого не сделали, то позвольте прямо и откровенно, причем в последний раз, заявить, что ваша бесцеремонность и настойчивость лишили вас последней надежды на уважение.
– Поразительно! – воскликнул Монтони. – Ваше заявление превосходит даже мои ожидания, хотя я всегда отдавал должное женским капризам! Однако не забывайте, мадемуазель Эмили, что, в отличие от графа, я не ваш поклонник, а потому не позволю над собой насмехаться. Вам предлагают союз, почетный для любого семейства, а тем более столь незначительного, как ваше. Вы упорно отвергали мои увещевания, но сейчас речь идет о моей чести, и я не позволю с ней играть. Вам придется исполнить обещание, данное через меня графу.
– Должна возразить, синьор, – ответила Эмили, – что мой ответ по данному вопросу всегда был один и тот же, так что недостойно обвинять меня в капризах. Если вы взяли на себя обязанности поверенного, то об этой чести я не просила. Я постоянно заявляла как самому графу Морано, так и вам, синьор, что не готова принять его предложения, и в очередной раз повторяю свой решительный отказ.
Граф удивленно посмотрел на Монтони, на лице которого удивление смешалось с негодованием.
– Вы отказываетесь от собственных слов, мадемуазель? – заметил синьор.
– Подобный вопрос недостоин ответа, – заявила Эмили, краснея. – Как только вы опомнитесь, то немедленно пожалеете о том, что его задали.
– Говорите по существу! – нетерпеливо и настойчиво потребовал Монтони. – Вы отказываетесь от своих слов? Вы отрицаете, что всего лишь несколько часов назад заявили, что слишком поздно отказываться от обязательств, а потому принимаете предложение графа?
– Да, отрицаю, так как никогда не говорила ничего подобного.
– Поразительно! Вы отрицаете, что написали об этом своему дяде, месье Кеснелю? – продолжил Монтони, заметив ее смущение. – Но ваш почерк подтвердит истину. Что скажете теперь?
– Скажу, синьор, что вы глубоко заблуждаетесь и что сама я тоже ошибалась.
– Прошу, отбросьте лицемерие и, насколько это возможно, говорите правдиво и искренне.
– Я всегда говорила только так, и не вижу в этом особой заслуги, потому что мне нечего скрывать.
– Что все это значит, синьор? – оскорбленно воскликнул граф Морано.
– Сдержите возмущение, граф, – ответил Монтони. – Хитрости женского сердца непостижимы. Итак, мадемуазель, ваше объяснение.
– Простите, синьор, но я отложу объяснение до того момента, пока вы не согласитесь выслушать меня с доверием. Иначе любое мое утверждение приведет к оскорблению с вашей стороны.
– Умоляю, объяснитесь! – воскликнул граф Морано.
– Да-да, – подхватил Монтони. – Я готов поверить вам. Давайте же услышим ваше объяснение.
– В таком случае позвольте задать вам один вопрос.
– Сколько угодно, – презрительно согласился Монтони.
– О чем вы писали месье Кеснелю?
– Разумеется, о том же, о чем писали и вы. Хорошо, что, прежде чем задать этот вопрос, вы потребовали от меня полного доверия.
– Попрошу большей точности, синьор. О чем именно вы писали?
– О чем же еще, если не о благородном предложении графа Морано? – пожал плечами Монтони.
– В таком случае, синьор, мы совершенно неправильно поняли друг друга, – заметила Эмили.
– Полагаю, как и в предшествовавшем вашей приписке разговоре? – уточнил Монтони. – Должен отдать вам должное, вы чрезвычайно тонко постигли искусство всех запутывать.
Сдержав подступившие к глазам слезы, Эмили ответила с надлежащей твердостью:
– Позвольте, синьор, объясниться полностью или не объясняться вовсе.
– Теперь объяснение уже ни к чему. Не трудно догадаться, что вы хотели сказать. Если граф Морано по-прежнему желает понять, что произошло, то я готов предложить убедительную версию: после нашего разговора вы изменили свое мнение. А если ему хватит терпения и смирения подождать до завтра, то, возможно, ваше мнение вновь изменится. Но поскольку я не обладаю ни терпением, ни смирением влюбленного, то предупреждаю о последствиях своего недовольства!
– Монтони, вы чересчур поспешны в выводах, – заметил граф, слушавший разговор с нескрываемой тревогой. – Синьора, я жду вашего объяснения.
– Синьор Монтони справедливо заявил, что объяснение излишне, – ответила Эмили. – После того, что произошло, я не смогу заставить себя оправдываться. Для меня, да и для вас, граф, будет вполне достаточно, если я повторю свое недавнее заявление. Я никогда не смогу принять ваше предложение.
– Прекрасная Эмили! – страстно воскликнул граф Морано. – Не позволяйте возмущению лишать вас справедливости. Не делайте меня жертвой оскорблений Монтони. Заберите обратно…
– Оскорблений! – перебил его Монтони. – Граф, ваши речи смешны, а покорность наивна. Держитесь как мужчина, а не как раб мелочного тирана.
– Не мешайте, синьор. Позвольте мне самому решать свои дела. Вы уже доказали свою несостоятельность.
– Граф, все разговоры на эту тему бесполезны, – ответила Эмили, – так как не доставляют нам обоим ничего, кроме боли. Если вы хотите получить мою признательность, то не продолжайте.
– Невозможно, мадемуазель, с легкостью отказаться от страсти, которая составляет и восторг, и муку моего существования. Я не могу перестать любить вас и преследовать пылкими ухаживаниями. Когда вы убедитесь в силе и постоянстве моего чувства, ваше сердце смягчится.
– Это, по-вашему, благородно, синьор? Мужественно? Достойно ли почитания преследование, от которого мне некуда спрятаться?
В лунном свете было видно, как на лице Морано отражаются все движения его души, в то время как черты Монтони были искажены мрачным презрением.
– Пресвятая дева, это уж слишком! – неожиданно воскликнул граф. – Синьор Монтони, вы дурно со мной обращаетесь. Я требую от вас объяснений!
– И получите, граф, если ваш рассудок настолько ослеплен страстью, что объяснение кажется вам необходимым. А вам, мадемуазель, следует знать, что благородным человеком нельзя играть, хотя, возможно, вы привыкли безнаказанно жонглировать чувствами мальчишки.
Сарказм ранил гордость Морано. Обида на равнодушие Эмили утонула в негодовании перед оскорблениями Монтони, и он решил унизить обидчика, защитив прекрасную даму.
– Это также не останется незамеченным, – ответил граф на его последние слова. – Не забывайте, синьор, что перед вами враг намного сильнее женщины. Я защищу мадемуазель Сен-Обер от ваших угроз. Вы ввели меня в заблуждение, а теперь пытаетесь выместить зло на невинном создании.