– Ввел в заблуждение! – поспешно повторил Монтони. – Неужели мое поведение… мои слова… – Он умолк, пытаясь совладать с пылавшим в глазах негодованием, а потом тихо продолжил: – Граф Морано, я не привык к таким речам. Вы ведете себя как пылкий юноша, а я с презрением отношусь к такому поведению.
– С презрением, синьор?
– Чувство самоуважения требует более подробного разговора по некоторым вопросам, – заметил Монтони. – Давайте вернемся в Венецию, и там я снизойду до объяснения вашей ошибки.
– Снизойдете, синьор! Но я не снизойду до подобного тона!
Монтони презрительно улыбнулся.
Испуганная последствиями ссоры, Эмили больше не могла молчать и подробно объяснила, что утром приняла вопрос Монтони исключительно на счет аренды замка Ла-Валле, а закончила горячей просьбой немедленно написать месье Кеснелю и исправить ошибку.
Однако Монтони по-прежнему ей не верил, а граф Морано продолжал оставаться в недоумении. И все же, пока Эмили говорила, внимание слушателей было отвлечено от непосредственного повода ссоры, а страсти постепенно улеглись. Монтони попросил графа, чтобы тот приказал слугам грести обратно в Венецию. Синьор хотел поговорить с Морано с глазу на глаз, и немного успокоенный граф согласился.
На обратном пути Эмили старалась предотвратить новую ссору между теми, кто только что ее оскорблял и обвинял.
Настоящее душевное спокойствие наступило лишь тогда, когда с Гранд-канала донеслись песни и смех и показались великолепные площади Венеции. Гондола остановилась у дворца Монтони, и граф поспешно проводил Эмили в холл. Здесь хозяин что-то тихо сказал ему на ухо, после чего граф, несмотря на сопротивление, поцеловал руку Эмили, с многозначительным взглядом пожелал ей доброго вечера и вместе с Монтони вернулся в лодку.
Оказавшись в своей комнате, Эмили с тревогой задумалась о несправедливом и враждебном поведении Монтони, о бесцеремонной настойчивости Морано и собственной беззащитности в чужой стране. Ждать помощи от Валанкура не приходилось: служба не позволяла ему свободно путешествовать, – и все же ей было радостно думать, что есть на свете человек, не только способный понять и разделить страдания, но всей душой стремившийся доставить облегчение. После долгих сомнений Эмили решила не огорчать возлюбленного, сообщая о том, что его предупреждения относительно Монтони были не напрасны. И все же даже сейчас она не жалела о том, что отвергла предложение тайного брака. О встрече с дядей Эмили думала с надеждой, поскольку собиралась посвятить его в сложность своей ситуации и попросить разрешения вернуться во Францию вместе с ним и мадам Кеснель. Однако внезапно она вспомнила, что Ла-Валле – любимый и единственный дом – передан чужим людям, и разрыдалась, осознав, что напрасно ждать сочувствия от человека, способного так поступить. И все же, хотя дома во Франции больше не было, да и близких людей почти не осталось, Эмили твердо решила при первой же возможности вернуться на родину, чтобы избавиться от власти Монтони, чье жестокое поведение по отношению к ней и непредсказуемая холодность в обращении со всеми вокруг вызывали страх. Жить в доме дяди не хотелось: с покойным отцом он держался так, что ничего хорошего ждать не приходилось. Обратившись к нему, Эмили получила бы лишь новые унижения. Точно так же она не собиралась соглашаться на предложение Валанкура немедленно вступить в брак, хотя этот шаг обеспечил бы законную и надежную защиту. Существовавшие прежде основные причины отказа сохранились, а те, что могли бы оправдать свадьбу, исчезли. Главное же заключалось в том, что Эмили слишком ценила интересы и грядущую славу любимого, чтобы согласиться на столь ранний союз, который мог погубить и его и ее. И все же во Франции существовал один благородный приют, готовый принять ее в любой момент. Эмили знала, что всегда сможет поселиться в монастыре Сен-Клер, где когда-то встретила искреннее сочувствие и где покоились останки дорогого отца. Ничто не помешает оставаться там в покое и безопасности до тех пор, когда истечет срок аренды Ла-Валле, а финансовые дела месье Моттевиля поправятся настолько, что остатки состояния позволят ей вернуться в родной дом.
Что касается поведения Монтони в истории с письмами месье Кеснелю, то оно вызывало серьезные сомнения. Если поначалу он действительно мог заблуждаться, то в дальнейшем скорее всего намеренно настаивал на ошибке, чтобы шантажом заставить Эмили принять столь выгодное для него предложение графа Морано. Так или иначе, она мечтала лично объясниться с месье Кеснелем, а потому с нетерпением, надеждой и страхом ждала предстоящей поездки на виллу Миаренти.
На следующий день, оставшись наедине с племянницей, мадам Монтони завела разговор о графе Морано, выразив удивление, что вечером Эмили не присоединилась к компании, а поспешно вернулась домой. В ответ та подробно рассказала обо всем, что произошло, выразила озабоченность возникшим между ней и синьором Монтони непониманием, и попросила тетушку убедить мужа положить конец ухаживаниям графа, но скоро стало ясно, что, начиная нынешний разговор, мадам уже знала всю историю.
– Не жди от меня поддержки в своем упрямстве, – заявила она. – Я уже высказала свое мнение и считаю, что синьор Монтони прав, любым способом добиваясь твоего согласия. Если молодые особы слепо не замечают своего счастья и дерзко от него отказываются, то главные их помощники и спасители – способные противостоять безрассудству родственники. Сделай одолжение, объясни: чем тебе не угоден предлагаемый брак?
– Не только этот, но и другие, мадам, – ответила Эмили. – А потому позвольте остаться при своем скромном мнении.
– Нет, племянница, невозможно отрицать твою гордыню. Мой бедный брат и твой отец также обладал изрядной долей гордости, хотя, позволь добавить, вовсе не имел к этому материальных оснований.
Разгневанная недоброжелательным упоминанием об отце, Эмили некоторое время молчала, чтобы не высказаться слишком резко, и ее замешательство чрезвычайно порадовало тетушку. Наконец она проговорила:
– Гордость моего отца, мадам, обладала благородной целью – уверенностью в счастье, который берет начало в добродетели, знании и милосердии. Поскольку гордость никогда не заключалась в материальном превосходстве над людьми, то и не страдала от относительной бедности по сравнению с другими. Отец никогда не отвергал тех, кого постигли несчастья, а вот тех, кто, обладая многими счастливыми возможностями, разрушил их тщеславием, невежеством и жестокостью, презирал. Я считаю достижение такой гордости высшей заслугой.
– Не стану притворяться, племянница, что понимаю эти возвышенные чувства, так что оставь заслугу при себе. Я всего лишь хочу преподать тебе немного здравого смысла и научить не презирать собственное счастье.
– Это стало бы не мудростью, а безрассудством, – возразила Эмили, – ибо мудрость не знает высшего достижения, чем счастье. Однако допустите, мадам, что наши понятия о счастье способны различаться. Не хочу сомневаться, что вы желаете мне счастья, только, боюсь, вы ошибаетесь в средствах его достижения.
– Не могу похвастаться тем глубоким образованием, которое счел необходимым дать вам отец, а потому не стану делать вид, что понимаю отвлеченные рассуждения о счастье. Ограничусь одним лишь здравым смыслом. И если бы здравый смысл входил в образование, вы с отцом стали бы намного счастливее.
Эмили слишком глубоко восприняла столь неуважительные отзывы об отце, чтобы парировать их с должным презрением.
Мадам Монтони собиралась продолжить отповедь, однако племянница покинула гостиную и поднялась в свою комнату, где то немногое мужество, которое удалось собрать, растворилось в обиде, печали и слезах. Положение не внушало ничего, кроме безысходности. К недавнему открытию подлости Монтони пришлось добавить не менее болезненное открытие жестокой жажды выгоды, ради которой тетушка была готова принести в жертву племянницу; наглости и хитрости, когда, хвастаясь родственными чувствами, замышляла жертву; ядовитой зависти, не стеснявшейся оскорблять память отца и готовой в любую минуту уязвить саму Эмили.
В течение нескольких дней до отъезда на виллу Миаренти Монтони ни разу не обратился к Эмили. Выражение его лица и взгляд явственно демонстрировали презрение, однако, к ее удивлению, он воздерживался от новых обсуждений. Странным казалось и то, что вот уже три дня граф Морано не появлялся в доме, а имя его не упоминалось. У Эмили возникло несколько версий. Порой казалось, что ссора между мужчинами возобновилась и закончилась для графа печально. Иногда возникала надежда, что вызванная упорным отказом усталость переросла в глубокую обиду и побудила отступиться. А время от времени возникало подозрение, что граф изменил тактику: отказался от визитов и убедил Монтони не упоминать свое имя в расчете на то, что благодарность за великодушие обеспечит согласие, которого не удалось добиться комплиментами и выражением любви.
Время проходило в пустых предположениях, надеждах и страхах. И вот наконец настал день отъезда на виллу Миаренти. Граф по-прежнему не появлялся и не давал о себе знать.
Чтобы избежать жары и в полной мере использовать вечернюю прохладу, за час до заката Монтони вместе с семьей сел в лодку и направился к устью Бренты. Эмили в одиночестве сидела на корме и смотрела, как медленно скрывается из виду веселый яркий город. Дворцы тонули в волнах, а освещенные заходящим солнцем высокие башни и купола маячили на горизонте подобно облакам, в северных странах занимавшим западный край неба и отражавшим последние вечерние лучи. Скоро даже эти яркие пятна потемнели и скрылись из виду, а Эмили все продолжала смотреть на обширное безоблачное небо и столь же бескрайнюю воду, с благоговением прислушиваться к тихому плеску волн и представлять незаметное глазу побережье Греции. В сознании родились многочисленные античные образы, возникло то состояние задумчивой роскоши, которое появляется у всякого, кто видит свидетельства античной истории и сравнивает их нынешнее безмолвие и пустынность с былым величием и оживленностью. Живое воображение нарисовало яркие сцены из «Илиады»: некогда в этих местах жили и любили герои, а теперь они стояли заброшенные и в руинах, но все еще сияли, по словам поэта, во всем своем юношеском великолепии. Представляя в вечернем свете меланхоличные, пустынные равнины Трои, Эмили возродила пейзаж в небольшой истории в стиле великого Гомера: