– Нас подслушивают. Закончим беседу в другой раз. Передайте кубок.
Гости осмотрели просторную комнату.
– Никого, кроме нас, здесь нет, – успокоил его Верецци. – Прошу, синьор, продолжайте!
– Вы что-нибудь слышали? – спросил Монтони.
– Слышал, – ответил Бертолини.
– Должно быть, показалось, – повторил Верецци. – Никого, кроме нас, здесь нет, а голос доносился откуда-то снаружи. Продолжайте, синьор!
Немного помолчав, Монтони заговорил тише, а гости сели плотнее друг к другу, чтобы лучше слышать.
– Важно знать, синьоры, что в течение нескольких месяцев у синьоры Лорентини наблюдались симптомы расстроенного сознания – точнее, воспаленного воображения. Поведение ее стало крайне неровным: порой она погружалась в спокойную меланхолию, а затем, как мне рассказывали, проявляла буйное безумство. Одним октябрьским вечером, едва оправившись от очередного приступа, она удалилась в свою комнату и строго-настрого запретила ее беспокоить. Это та самая комната в конце коридора, синьоры, где вчера произошло столкновение. С тех пор благородную синьору Лорентини больше никто не видел.
– Неужели? – не поверил Бертолини. – Ее тела не было в комнате?
– Останки так и не нашли? – хором воскликнули все остальные.
– Нет, – отрезал Монтони.
– Но почему решили, что она покончила с собой? – спросил Бертолини.
– Да, каковы причины? – поддержал Верецци. – И как случилось, что тело исчезло? Даже если она себя убила, то уж похоронить-то никак не могла.
Монтони взглянул на него с негодованием, и Верецци принялся извиняться:
– Прошу прощения, синьор. Говоря таким легким тоном, я не учел, что дама была вашей родственницей.
Монтони принял извинение.
– Но синьор соизволит пояснить, почему решил, что произошло самоубийство?
– Поясню позже, – ответил Монтони, – а сейчас позвольте сообщить об одном необыкновенном обстоятельстве. Я не сомневаюсь, что разговор останется между нами, поэтому слушайте мой рассказ.
– Слушайте! – произнес голос.
Все мгновенно умолкли, а лицо Монтони заметно изменилось.
– Нет, это не игра воображения, – прошептал Кавиньи после долгой паузы.
– Я тоже слышал, – подтвердил Бертолини. – Но, кроме нас, здесь никого нет!
– Чрезвычайно странно, – произнес Монтони, вскочив из-за стола. – Этого нельзя терпеть; здесь какой-то обман, фокус, и я выясню, что он значит.
Вся компания в замешательстве поднялась с мест.
– Действительно очень странно! – поддержал хозяина замка Бертолини. – В комнате нет никого постороннего. Если это трюк, синьор, вам следует примерно наказать автора.
– Трюк! Что же еще? – добавил Кавиньи с наигранным смехом.
Немедленно вызвали слуг и заставили обыскать гостиную, однако так никого и не нашли. Удивление и испуг гостей нарастали. Монтони тоже не на шутку встревожился.
– Нам следует уйти и оставить эту тему разговора. Наверное, она слишком мрачна.
Гости с готовностью покинули гостиную, но рассказ синьора возбудил всеобщее любопытство, поэтому начали упрашивать Монтони перейти в другое помещение и продолжить рассказ, однако никакие уговоры не подействовали. Несмотря на попытки выглядеть спокойным, хозяин замка был охвачен тревогой.
– Но, синьор, вы же не суеверны! – ободряюще воскликнул Верецци. – Вы всегда смеялись над доверчивостью других!
– Не суеверен, – ответил Монтони, смерив собеседника суровым взглядом, – однако презираю банальности, которые часто используют против суеверий. Я непременно проникну в суть дела.
С этими словами хозяин вышел из гостиной, и гостям не осталось ничего другого, как только разойтись по своим спальням.
Глава 21
На щеках его цветут розы юности.
Пришло время вернуться к Валанкуру. Как мы помним, после отъезда Эмили шевалье в глубокой печали на некоторое время задержался в Тулузе. Изо дня в день он собирался покинуть город, но наступало следующее утро, а он по-прежнему оставался там, где еще недавно был счастлив. Валанкур никак не мог оторваться от мест, где встречался с Эмили, от пейзажей, которыми они вместе любовались. Время от времени Валанкур подкупал слугу в замке мадам Монтони и проникал в сад, где часами бродил в нежной меланхолии и особенно часто навещал беседку, где простился с Эмили накануне отъезда. Расхаживая из угла в угол или глядя в окно, он вспоминал каждое сказанное любимой слово, пытался представить интонации ее голоса и выражение лица, порой возникавшее в воображении подобно мимолетному видению. Прекрасный образ наполнял сердце нежностью и в то же время убедительно говорил, что любовь потеряна навсегда. В такие мгновения стремительные шаги шевалье выдавали его отчаяние. Монтони живо представал перед глазами и вселял в него страх и за Эмили, и за их общее счастье. Валанкур не мог простить себе преступную слабость: надо было убедить любимую, задержать любым способом, а вместо этого он проявил глупую деликатность и не привел самые убедительные против отъезда аргументы. Любое зло, порожденное их тайным браком, казалось мелочью по сравнению с тем, что угрожало их любви, и даже с вызванными разлукой страданиями. Теперь Валанкур не мог понять, почему прекратил уговоры, так и не добившись согласия. Если бы позволила военная служба, он непременно отправился бы в Италию следом за Эмили, но вскоре служба напомнила, что существуют иные обязанности, помимо любовных.
Вскоре после возвращения в дом брата Валанкур получил приказ присоединиться к офицерскому корпусу и в составе батальона отправиться в Париж, где перед ним открылись неведомые прежде возможности веселого времяпрепровождения. Только развлечения быстро утомили, а общение с товарищами не радовало: те не упускали случая для насмешки, – поэтому при каждой возможности Валанкур уединялся и предавался лирическим размышлениям. И все же шумный город и общество, в которое он попал, отвлекали его внимание и постепенно избавляли от привычки грустить, так что со временем меланхолия уже не казалась ему необходимой данью любви. Среди офицеров батальона нашлось немало таких, кто, помимо обычного веселого нрава, обладал и другими благородными качествами, скрывавшими безрассудство, а порой даже смягчавшими порок. Эти люди воспринимали сдержанный задумчивый нрав Валанкура как молчаливый укор собственной развязности, поэтому постоянно насмехались над ним и в его отсутствие замышляли против него козни. Они поставили себе целью опустить шевалье до собственного уровня и твердо решили осуществить эту затею.
Валанкур понятия не имел о заговоре, а потому не мог выставить достойную защиту. Не привыкший к насмешкам, он с трудом переносил болезненные уколы самолюбия, не скрывая гнева, чем вызывал дружные взрывы смеха. Чтобы избежать конфликтов, при каждой возможности он уединялся, но в одиночестве его постоянно ждал образ Эмили, вновь вселяя боль и отчаяние. Тогда Валанкур решил вернуться к изысканным занятиям юности, но ум уже утратил необходимое для погружения в мир искусства и наук спокойствие. Чтобы хоть на время освободиться от печали и тревоги, молодой человек искал и находил временное облегчение в веселой толпе.
Одна неделя сменяла другую, время постепенно смягчало страдания, а желание развлечься перешло в привычку – до тех пор пока мир вокруг не показался иным, а сам Валанкур не вернулся с небес на землю.
Внешность и манеры сделали его желанным гостем в любом обществе, и скоро он стал завсегдатаем модных гостиных Парижа. Одним из лучших салонов города считалась гостиная графини Леклер – дамы редкой красоты и восхитительного обаяния. Она уже миновала пору весеннего расцвета, однако ее ум, красота и светский блеск удачно дополняли друг друга: очарованные прелестью графини поклонники восхваляли ее таланты, а восхищенные игривым воображением ценители превозносили несравненное обаяние. Однако ум мадам оставался всего лишь игривым и не поражал глубиной, а разговоры удивляли блеском, но не содержанием. Впрочем, ослепленные ее очаровательным голосом и обаятельной улыбкой слушатели не замечали фальши.
Ужины графини Леклер считались самыми изысканными в Париже и пользовались популярностью среди литераторов второго ряда. Она любила музыку, сама слыла прекрасной исполнительницей и часто устраивала в своем доме концерты. Страстно преданный музыке Валанкур иногда принимал участие в концертах и восхищался мастерством хозяйки, хотя то и дело со вздохом вспоминал выразительную простоту песен Эмили и естественность ее манер, вовсе не требовавших одобрения, а проникавших прямо в сердце.
В доме графини велись азартные игры, причем внешне она старалась их осуждать, но на самом деле тайно поощряла. Завсегдатаи ее салона знали, что богатство дома и великолепие приемов поддерживались главным образом доходом от карточных столов. И все же званые ужины графини Леклер заслуживали самой высокой оценки! Здесь блистали ярчайшие умы и гении светской беседы, сияли улыбки красавиц, звучала несравненная музыка. На этих вечерах Валанкур проводил свои самые восхитительные и самые опасные часы.
Старший брат, живший с семьей в Гаскони, написал рекомендательные письма тем из парижских родственников, кто еще не знал молодого шевалье. Все эти особы обладали некоторой известностью, но поскольку личность, манеры и ум Валанкура ни в коей мере не могли их оконфузить, принимали юношу со всей добротой, на которую были способны люди, закосневшие в своем благополучии. Проявленное ими внимание не было искренним, поскольку родственники слишком глубоко оказались погружены в собственные дела, чтобы проявить интерес к проблемам молодого человека. Так и случилось, что Валанкур оказался в Париже в расцвете сил, с открытой доверчивой душой, пылкими чувствами и без единого верного друга, способного предупредить о грозящих на каждом шагу опасностях. Если бы Эмили оставалась рядом, то обязательно спасла бы любимого от злых сил, пробудив сердце и заняв ум благородными делами, но сейчас она невольно усиливала опасность: ведь поначалу Валанкур стремился забыться в развлечениях, а потом рассеянная жизнь вошла у него в привычку.