В сознании тетушки по-прежнему продолжалась борьба противоположных идей и не отступала мысль о бегстве. Пока она сидела, погрузившись в размышления, в комнату вошел Монтони и, не заметив настроения жены, напомнил, что упрямство до добра не доведет. До наступления вечера она должна выбрать: или покориться его требованиям, или оказаться заключенной в восточную башню. Также синьор объявил, что сегодня у него обедает общество достойных кавалеров и супруга должна восседать во главе стола; Эмили также обязана присутствовать. Сначала мадам хотела отказаться, но потом сообразила, что во время приема гостей она будет пользоваться свободой, пусть и ограниченной, а это может способствовать осуществлению задуманного, и в конце концов согласилась. После этого Монтони ушел. Его требование вызвало в душе Эмили отчаянный протест, а мысль, что на нее будут смотреть чужие, пугающего вида люди, внушила ужас. В очередной раз вспомнилось мрачное пророчество графа Морано.
Переодеваясь к обеду, Эмили выбрала самое скромное платье, чтобы привлечь как можно меньше внимания, но уловка провалилась: по дороге в комнату тетушки она встретила синьора. Тот строго осмотрел наряд, назвал его ханжеским и потребовал надеть платье, приготовленное к свадьбе с графом, которое, как выяснилось, мадам Монтони привезла сюда из Венеции. Оно было сшито не в венецианском, а в неаполитанском стиле, и наилучшим образом подчеркивало достоинства фигуры Эмили; длинные каштановые локоны, обвитые нитками жемчуга, свободно спадали на плечи. Изысканный наряд демонстрировал вкус значительно более тонкий, чем тот, которым обладала мадам Монтони, и естественная красота Эмили выглядела в нем особенно пленительной. Оставалось надеяться, что приказание Монтони вызвано не далеко идущими планами, а лишь хвастливым желанием представить семью в выгодном свете. Спускаясь по широкой лестнице, она заметно покраснела от смущения, отчего стала еще привлекательнее. Скромность заставила ее покинуть комнату в последний момент, и когда она появилась в зале, хозяин и гости уже сидели за столом. Эмили направилась было к тетушке, но стоило Монтони махнуть рукой, как два кавалера встали и усадили ее между собой.
Старший из них был высокий, с четко выраженными итальянскими чертами, орлиным носом и темными пронзительными глазами, в состоянии волнения метавшими молнии и даже в покое выдававшими страстность натуры. Длинное узкое лицо его было нездорового желтоватого цвета.
Второй кавалер, примерно сорока лет, обладал чертами иного склада, хотя тоже определенно итальянскими. Небольшие, глубоко посаженные темно-серые глаза смотрели внимательно и задумчиво, а загорелое лицо отличалось выступающими скулами и широким подбородком.
Кроме этих двоих за столом сидели еще восемь гостей, все в военной форме, с лицами, выражавшими либо откровенную ярость, либо хитрость, либо необузданную страсть. Незаметно осматривая присутствующих, Эмили вспомнила вчерашнее утро и снова ощутила себя словно в окружении бандитов, а сравнение ее нынешнего положения с безмятежной жизнью в родном доме вызвало глубокую печаль. Архитектура замка лишь подчеркивала мрачную ситуацию: пир проходил в огромном темном старинном зале, освещенном лишь одним готическим окном и широкой раздвижной дверью, из которой открывался вид на западный бастион и дальше, на дикие вершины Апеннин.
Средняя часть зала венчалась высоким сводчатым потолком, укрепленным стропилами и с трех сторон поддерживаемым мраморными колоннами, за которыми, на сколько хватал глаз, тонула в полутьме длинная галерея. Даже самые легкие шаги слуг отдавались таинственным эхом, а неясно различимые фигуры возбуждали воображение. Эмили смотрела на Монтони, на его гостей, на окружающее пространство и, вспоминая родную провинцию, милый дом, простоту и доброту утраченных друзей, снова погружалась в глубокую печаль.
Отвлекшись от размышлений, Эмили заметила, что синьор Монтони обращался с гостями в несвойственной даже ему высокомерной манере. Да и в поведении гостей сквозило нечто хоть и не раболепное, но показывающее, что они принимают его превосходство.
Разговор касался главным образом войны и политики. Все энергично рассуждали о положении Венеции, о грозящих городу опасностях, о личности правящего дожа и характерах сенаторов. Затем речь зашла о Риме. Закончив трапезу, все присутствующие встали, каждый наполнил бокал, и Монтони провозгласил тост: «За успех!» – но едва поднес бокал к губам, вино неожиданно забурлило, вспенилось, и бокал разлетелся на мелкие осколки.
Синьор постоянно пользовался посудой из особого венецианского стекла, обладавшего удивительным свойством лопаться от ядовитых напитков, а потому сразу заподозрил, что кто-то из гостей только что попытался его отравить. Приказав немедленно запереть все ворота, он выхватил меч и, глядя на стоявших в молчаливом изумлении гостей, воскликнул:
– Среди нас предатель! Пусть же те, кто невиновен, помогут найти преступника.
В глазах мужчин вспыхнуло негодование, и каждый выхватил из ножен меч. Испуганная мадам Монтони поспешила было прочь из зала, но муж приказал ей остаться. Правда, дальнейшие его слова утонули в гуле голосов. По приказанию господина также явились слуги, и каждый заявил, что ничего не знает. Их заявления, конечно, не вызывали доверия. Ведь ясно же, что раз было отравлено только вино господина, имел место злой умысел, практическое осуществление которого целиком зависело от слуги, отвечавшего за вино.
Этого слугу вместе с другим, чье лицо выражало то ли сознание вины, то ли страх наказания, Монтони приказал немедленно заковать в цепи и посадить в тщательно укрепленное помещение, прежде служившее темницей. Точно так же он поступил бы со всеми гостями, если бы не побоялся последствий неоправданно жестокой расправы. Пришлось ограничиться заявлением, что ни один человек не выйдет за ворота замка до тех пор, пока чрезвычайное событие не получит объяснения. Затем господин строго приказал супруге удалиться в свои покои и потребовал, чтобы Эмили ее проводила.
Примерно через полчаса Монтони и сам явился в уборную. С грозным лицом и дрожащими губами он заявил тетушке:
– Напрасно вы пытаетесь отрицать свою вину. У меня есть доказательство вашей вины. Единственный путь к помилованию – полное и откровенное признание. Бесполезно прикрываться ложью или упрямым молчанием. Ваш сообщник уже все выложил.
Эмили пребывала в изумлении, не в силах поверить, что тетушка виновна в столь страшном преступлении. Тем временем волнение не позволяло мадам Монтони ответить внятно; лицо то смертельно бледнело, то неестественно краснело. Она дрожала, но было непонятно отчего: то ли от страха, то ли от негодования.
– Можете не тратить слов понапрасну, – заявил Монтони, видя, что супруга пытается заговорить. – Признание вины написано у вас на лице. Вы немедленно отправитесь в восточную башню.
– Это обвинение преследует лишь одну цель – оправдать вашу жестокость, – с трудом произнесла мадам Монтони. – Я не собираюсь доказывать свою невиновность. Вы и сами не верите в мою причастность к преступлению.
– Синьор! – торжественно обратилась к Монтони Эмили. – Я готова поклясться жизнью, что это ужасное обвинение ложно. Да, синьор, сейчас не время скромничать, – добавила она, заметив жестокое выражение на лице господина. – Я не побоюсь заверить вас, что вы обмануты, жестоко обмануты наветом человека, стремящегося погубить мою тетушку. Не может быть, чтобы вы сами придумали столь ужасное обвинение.
С трудом шевеля непослушными губами, Монтони перебил ее:
– Если вы дорожите своей свободой, то немедленно умолкните. А если будете настаивать, я знаю, как истолковать ваши упреки.
Эмили спокойно возвела глаза к небесам.
– Значит, надежды нет.
– Молчите! – приказал Монтони. – Иначе увидите, что вас ждет.
Он повернулся к жене, которая успела прийти в себя и теперь яростно возражала против невероятного подозрения, но вместе с ее негодованием возрастал и гнев синьора. Боясь последствий, Эмили упала к его ногам, обняла колени и устремила на него взгляд, способный умилостивить сердце самого дьявола. Но то ли сердце Монтони закалилось в уверенности вины мадам Монтони, то ли подозрение разожгло жажду мести, он не обратил внимания ни на страдания жены, ни на мольбы Эмили, которую даже не попытался поднять, а принялся расточать страшные угрозы, пока кто-то не позвал его. Закрыв за собой дверь, он запер ее на ключ, а ключ положил в карман. Так и мадам Монтони, и Эмили оказались узницами, причем не оставалось сомнений, что намерения господина ужасны. Попытки Эмили объяснить его поведение оказались столь же бесполезными, как и стремление успокоить тетушку, в чьей невиновности она не сомневалась. Наконец она поняла, что несправедливые подозрения Монтони были вызваны не чем иным, как оправданием собственной жестокости, а внезапная ярость поведения по отношению к ним обеим служила подтверждением импульсивности его характера и неразборчивости в средствах для достижения своих целей.
Спустя некоторое время мадам Монтони вернулась к идее побега из замка и поделилась мыслями с Эмили, которая была готова к любой опасности, хотя и не желала вселять в тетушку призрачную надежду. Она слишком хорошо знала, как надежно укреплен замок и как бдительно охраняется, и дрожала при мысли, что придется доверить свою жизнь прихоти слуги, без чьей помощи обойтись никак не удастся. Старый Карло, конечно, мог проявить сочувствие, но он всецело находился во власти господина. Аннет мало что могла сделать, а Людовико Эмили знала только с ее слов. Но сейчас все эти соображения не имели смысла, поскольку и сама мадам Монтони, и ее племянница оказались отрезанными даже от этих людей.
Тем временем в зале по-прежнему царило смятение. Прислушиваясь к долетавшему по галерее шуму, Эмили вообразила, что слышит звон мечей, а задумавшись о природе устроенной Монтони провокации, решила, что только оружием можно было разрешить конфликт. Мадам Монтони уже исчерпала запас негодования, а Эмили больше не находила слов утешения, потому обе молчали, погрузившись в неестественное спокойствие. Такое спокойствие царит на оставленных землетрясением развалинах.