женную на расстоянии нескольких миль от замка. Там он и ждал Эмили, чтобы вместе с ней немедленно уехать в Венецию. Нам уже известно, как и почему провалилась тщательно подготовленная операция, но какие страсти испытывал пламенный итальянский влюбленный, вернувшись в город один, можем лишь догадываться.
Аннет сообщила господину о здоровье мадемуазель и о том, что та просит разрешения с ним поговорить. Синьор Монтони ответил, что через час будет ждать племянницу в кедровой гостиной. Эмили горела желанием обратиться к синьору с главным вопросом, хотя не понимала зачем, и с ужасом думала о предстоящей встрече. Также, несмотря на малую вероятность положительного ответа, она хотела попросить разрешения вернуться на родину: ведь тетушки все равно нет в живых.
Когда пришло время идти к синьору, волнение достигло такой степени, что Эмили была готова отказаться под предлогом болезни. Представляя, что ей придется сказать о себе и о судьбе тетушки, она в равной степени не надеялась на успех обеих просьб и испытывала ужас перед мстительным нравом Монтони. И все же притвориться несведущей означало бы стать сообщницей преступления, тем более что именно это событие могло стать единственным убедительным поводом покинуть замок Удольфо.
Пока Эмили сомневалась, пришло сообщение от Монтони, что до завтра тот не сможет ее принять, и на миг душа освободилась от невыносимой тяжести. Аннет сказала, что кавалеры, кажется, снова собрались воевать: двор полон лошадей, а те, кто выехал прежде, должны вернуться в замок.
– Я слышала, как один говорил другому, что обязательно привезут богатую добычу. Вот я и подумала, что если синьор готов с чистой совестью отправить людей на грабеж, то меня это нисколько не касается. Я хочу одного: поскорее вырваться из жестокого заточения. Если бы не бедный Людовико, то, честное слово, я позволила бы людям графа Морано умыкнуть нас обеих, потому что это принесло бы пользу и вам, мадемуазель, и мне тоже.
Аннет могла бы так говорить часами, поскольку Эмили ее не прерывала, а сидела тихо, погрузившись в собственные мысли. День прошел в необычном спокойствии, как часто бывает после перенапряжения чувств и физических сил.
С наступлением вечера Эмили вспомнила таинственную музыку, в которой по-прежнему надеялась обрести покой и утешение. Суеверие овладело ослабевшим от страданий сознанием. Она ждала прихода духа отца, а потому отпустила Аннет на ночь, чтобы в одиночестве дождаться возвращения прекрасной мелодии. Впрочем, время музыки еще не настало. Стараясь отвлечься от тяжелых мыслей, Эмили открыла одну из привезенных из Франции книг, но возбужденный ум отказывался подчиняться, и она то и дело вставала и прислушивалась. Однажды ей показалось, что вдалеке звучит чей-то голос, но потом все стихло, и Эмили решила, что поддалась обману воображения.
Так прошло время до полуночи. Замок погрузился в сон. Эмили села возле окна и вскоре услышала очень странные звуки, похожие вовсе не на музыку, а скорее на тихие стоны и вздохи глубоко опечаленного человека. Сердце ее наполнилось ужасом: стало ясно, что это вовсе не игра фантазии. Жалобные возгласы продолжались, и Эмили напрягла слух, чтобы понять, откуда они доносятся. Внизу располагалось несколько комнат, выходящих на террасу, и Эмили перегнулась через подоконник, чтобы посмотреть, есть ли в них свет. Окна оказались темными, но в стороне, на террасе, почудилось движение.
При слабом мерцании звезд Эмили не удалось рассмотреть, что это было, однако она решила, что часовой совершает обход, и убрала лампу подальше, чтобы продолжить наблюдение, оставаясь незамеченной. Вскоре объект появился снова: крадучись он подошел к ее окну, и стало понятно, что это человек, хотя ни один часовой не двигался так тихо. Интуиция подсказывала Эмили, что лучше отойти от окна, хотя острое любопытство требовало остаться.
Пока Эмили колебалась, человек в неподвижности остановился напротив окна. Вокруг царила глубокая тишина, не доносились даже шаги. Торжественность безмолвия и таинственность незнакомца так испугали ее, что она отступила от окна. В тот же миг фигура внезапно пришла в движение и вскоре скрылась под покровом ночи. Некоторое время Эмили продолжала смотреть ей вслед, а потом отошла в глубь комнаты, размышляя о странном видении и не сомневаясь, что стала свидетелем сверхъестественного явления.
Немного успокоившись, она попыталась найти другое объяснение и, вспомнив слухи о дерзких вылазках Монтони, подумала, что могла слышать стоны несчастного узника и видеть в темноте его фигуру. И все же бандиты вряд ли привезли бы жертву в замок: скорее убили бы того, кого ограбили, чем взяли в плен. А главное, пленник не мог ходить по террасе без охраны, так что это предположение следовало считать ошибочным.
Затем в голову пришла версия, что в замок пробрался граф Морано, но Эмили тут же представила, с какими трудностями и опасностями ему пришлось бы столкнуться. К тому же, зная о существовании потайной лестницы, граф не ограничился бы молчаливым стоянием под окном. Да и стоны вряд ли имели к нему отношение.
Следующее предположение заключалось в том, что кто-то покушался на безопасность замка, но горестные стоны опровергали и без того слабую версию. Недоумение возрастало. Кто мог нарушать тишину позднего часа жалобными стенаниями или прекрасной музыкой? Эмили не сомневалась, что услышанная ею мелодия и явление незнакомца непосредственно связаны, но доказательств не находила, а потому воображение снова разыгралось, пробуждая суеверный страх.
И все же Эмили собиралась продолжить наблюдение следующей ночью и почти решилась обратиться к незнакомцу, если тот снова появится перед окном.
Глава 28
Густые тени, порожденье мрака,
Хранят покой былых гробниц
И свежие могилы сторожат.
На следующий день Монтони вновь перенес встречу с Эмили, что показалось ей весьма странным. «Удивительно, – подумала она. – Должно быть, совесть подсказывает ему цель моего визита, и он старается отложить объяснение». Возникла мысль покараулить синьора в коридоре, однако страх заставил отказаться от этого намерения. День прошел так же тоскливо, как и предыдущий, с той лишь разницей, что спокойствие сознания нарушалось тревожным ожиданием предстоящей ночи.
Ближе к вечеру из похода по горам вернулась вторая часть отряда. Едва всадники въехали во двор, Эмили в своей отдаленной комнате услышала громкие радостные вопли, похожие на оргию фурий по случаю ужасного жертвоприношения, и даже испугалась, что свершится страшный ритуал, но Аннет успокоила ее, сказав, что они просто радуются награбленной добыче. Это объяснение подтвердило предположение Эмили, что Монтони действительно возглавил банду и нападениями на путников рассчитывает поправить пошатнувшееся благосостояние. Раздумывая об избранном синьором образе жизни – в укрепленном, почти неприступном, спрятанном среди гор и лесов замке, мимо которого постоянно проезжали богатые путешественники, – Эмили почти утвердилась в уверенности, что Монтони превратился в главаря банды грабителей. Его грубый, беспринципный, алчный нрав также вполне соответствовал этой роли. С восторгом принимая конфликты и борьбу, Монтони не ведал ни страха, ни жалости; даже мужество его напоминало звериную свирепость – не благородный принцип, вдохновляющий против угнетателя в защиту угнетенного, а врожденную непреклонность, не способную чувствовать и, следовательно, испытывать страх.
Однако естественное и логичное предположение Эмили оказалось в некоторой степени ошибочным, поскольку она плохо представляла состояние страны и обстоятельства, при которых велись частые войны. Поскольку в то время доходы многих итальянских государств не позволяли содержать постоянные армии, даже в те короткие периоды, которые неуемный нрав правительств и граждан позволял проводить в мире, возникала новая порода людей, уже не существующая в наше время и лишь слабо описанная в истории. Распускаемые после каждой войны солдаты не хотели возвращаться к мирной, но бедной и наполненной трудом жизни. Иногда они переходили в другие, еще действующие армии, а иногда собирались в разбойные банды и занимали отдаленные крепости, где их отчаянный характер, слабость правительств и уверенность, что они могут снова быть призваны, когда потребуется воевать, обеспечивали им спокойное существование. Иногда такие отряды примыкали к некоему состоятельному человеку, готовому услужить любому государству, с которым удавалось договориться о цене. Отсюда появилось распространенное во всей Италии вплоть до первой половины XVII века понятие «кондотьер», время возникновения которого определить трудно.
Вооруженные конфликты между небольшими государствами возникали стихийно, а успех становился следствием не военного мастерства, а личного мужества военачальника и рядовых солдат. Необходимые для ведения продолжительных военных операций способности ценились низко. Вполне хватало знаний о том, каким образом незаметно провести отряд к врагу и так же осторожно отойти в безопасное место. Предводителю приходилось первым бросаться туда, куда без его примера солдаты не отважились бы отправиться, а поскольку воюющие стороны почти ничего не знали о силе противника, успех часто определялся дерзостью и натиском первых маневров. В таких условиях несравнимо возрастала роль кондотьеров, а поскольку за успехом всегда следовал грабеж, характер их представлял собой горючую смесь бесстрашия и жадности, пугавшую даже подчиненных.
В свободное от войн и наживы время воины шумно отдыхали в крепости начальника или в ее окрестностях. Порой они удовлетворяли свои нужды за счет местного населения, зато в случае успеха щедро делились награбленным добром, так что крестьяне постепенно приобретали характер своих воинственных постояльцев. Иногда власти провозглашали намеренье запретить подобные отношения, однако редко исполняли обещание – как потому, что сделать это было трудно, так и потому, что в случае необходимости присутствие наемных войск гарантировало им наличие дешевых и хорошо обученных солдат. Кондотьеры иногда до такой степени полагались на политику тайного сотрудничества с властями, что часто проводили время в столицах государств. Встречая таких людей в игорных домах Венеции и Падуи, Монтони захотел последовать их примеру еще до того, как пошатнувшееся материальное положение заставило его применять такую практику. Планы жизнедеятельности обсуждались по ночам на тайных заседаниях в его венецианском особняке, на которых присутствовали Орсино и другие участники организации.