– Неужели обрадовалась бы? – переспросила Эмили тоном печального упрека.
– Совершенно точно! А разве вы не обрадовались бы, увидев синьора Валанкура? Не знаю кавалера благороднее; очень его уважаю.
– Твое уважение не вызывает сомнений, раз ты хочешь, чтобы он попал в плен.
– Все равно, мадемуазель, я буду рада его увидеть. А прошлым вечером мне даже почудилось, что он въехал в замок в запряженной шестеркой карете, в богатом камзоле, отороченном кружевом, и с дорогим мечом. Одним словом, самый что ни на есть знатный господин.
Эмили улыбнулась фантазиям горничной и повторила вопрос, не говорят ли слуги о пленниках.
– Нет, мадемуазель, – ответила Аннет. – В последнее время они только и делают, что обсуждают привидение, которое бродит по бастиону и до обморока пугает часовых. Проскакивает среди них словно молния, и все падают в ряд и лежат до тех пор, пока не придут в себя. А потом кое-как помогают друг другу подняться. А вы не поверили, мадемуазель, когда я показала вам ту самую пушку, возле которой появлялось привидение.
– Неужели ты настолько проста, Аннет, чтобы поверить в эти истории? – спросила Эмили, улыбнувшись.
– Поверить, мадемуазель! Да весь мир не разубедит меня в их правдивости. Роберто, Себастьян и еще с полдюжины солдат упали в обморок! Только подумайте: вот нападут враги, а они все, как один, лежат без чувств! Вряд ли враги проявят вежливость и тихо уйдут, как ушло привидение. Напротив, набросятся со всей силой и разбудят даже мертвых. Нет-нет, во всем должен быть смысл. Если я падаю в обморок, то это не значит, что и они должны делать то же самое, потому что я не обязана выглядеть устрашающе и побеждать в битвах.
Эмили попыталась избавить Аннет от суеверной слабости, хотя не в полной мере совладала с собственными страхами, на что горничная ответила:
– Нет, мадемуазель, вы определенно ни во что не верите: упрямы почти так же, как сам синьор. Когда часовые рассказали ему о том, что случилось, он страшно рассердился и пригрозил, что первый же человек, кто повторит эту глупость, будет брошен в темницу под восточной башней. Конечно, наказание слишком суровое за повторение глупостей, как он их назвал, но, думаю, у него на то имеются свои причины.
Эмили недовольно промолчала. Размышляя об испугавшем ее необъяснимом явлении и о странной фигуре, остановившейся под ее окном, она на миг подумала, что видела Валанкура. Но если это был он, то почему же не заговорил, когда у него была такая возможность? А если он в замке в качестве пленника, то почему свободно расхаживает по бастиону? Эмили так и не смогла решить, был ли музыкант тем человеком, который стоял под окном, и если да, то Валанкур ли это? Поэтому она попросила Аннет выяснить, есть ли в замке пленники, и узнать их имена.
– Ах, дорогая мадемуазель! – воскликнула горничная. – Совсем забыла рассказать, что узнала о недавно прибывших в Удольфо дамах, как они себя называют. Та самая синьора Ливона, которую в Венеции господин сажал за один стол с покойной супругой, сейчас стала его любовницей, да и тогда была скорее всего. Людовико говорит (только по секрету, мадемуазель), что синьор привел ее в дом, чтобы произвести впечатление на общество, которое дурно о ней отзывалось. Узнав, что ее принимает синьора Монтони, люди решили, что разговоры не больше чем сплетни. Две другие особы – любовницы синьоров Верецци и Бертолини. Синьор Монтони пригласил всех погостить в замке и вчера устроил пышный пир. Гости пили тосканское вино, смеялись, пели и по-всякому веселились. Но я сказала, что грех устраивать оргию так скоро после смерти госпожи. Можно представить, что бы она подумала, если бы услышала. Но ее бедная душа уже ничего не слышит и не видит!
Эмили отвернулась, чтобы скрыть слезы, а потом попросила Аннет немедленно выяснить, есть ли в замке пленные, но при этом действовать осторожно и ни в коем случае не упоминать ее имя и месье Валанкура.
– Кажется, мадемуазель, – ответила Аннет, – какие-то пленные здесь есть. Вчера я подслушала, как один из наших слуг что-то говорил о выкупе и рассуждал, что господину повезло захватить людей, потому что за них можно получить немалые деньги. А другой проворчал, что, может быть, для господина и хорошо, а для солдат плохо, потому что, добавил он, приходится делиться.
Рассказ горничной еще больше усилил нетерпение Эмили, и Аннет ушла выполнять ее поручение.
Недавнее решение добровольно отдать Монтони наследство теперь изменилось, а возможное близкое присутствие Валанкура придало Эмили уверенности. Она решила игнорировать угрозу мести хотя бы до тех пор, пока не убедится, что он действительно в замке. Пребывая в боевом состоянии духа, она получила сообщение от господина с требованием немедленно явиться в кедровую гостиную и отправилась туда, дрожа от страха и пытаясь вдохновиться мыслью о Валанкуре.
Монтони находился в комнате один.
– Я послал за вами, – начал он, – чтобы дать еще одну возможность изменить ошибочное решение относительно поместий в Лангедоке. Я снизойду до совета там, где мог бы приказать. Если вы действительно считаете, что обладаете какими-то правами на эти земли, то по крайней мере не упорствуйте в этой фатальной для вас ошибке. Не испытывайте мое терпение и подпишите бумаги.
– Если я не имею прав на земли, – ответила Эмили, – то какая вам польза от того, что я подпишу какие-то бумаги? А если поместья по закону принадлежат вам, владейте ими без моего вмешательства и согласия.
– Я больше не собираюсь спорить, – заявил Монтони, взглянув так, что Эмили похолодела. – Чего можно ожидать, разговаривая с ребенком! Пусть воспоминание о страданиях тетки из-за ее упрямства и глупости послужат вам уроком. Подпишите бумаги!
Решимость Эмили на миг поколебалась: напоминание о тетушке и угрозы синьора внушили ей ужас. Но тут же образ Валанкура, который по-прежнему ее любил и, возможно, находился рядом, и нетерпимость к несправедливости внушили благородное, хотя и неосторожное мужество.
– Подпишите документы, – повторил Монтони еще нетерпеливее, чем прежде.
– Никогда, синьор, – ответила Эмили. – Даже если бы я не знала своих прав, такой резкий тон доказывает несправедливость ваших притязаний.
Монтони побледнел от гнева, губы его задрожали, а горящий взгляд заставил Эмили пожалеть о собственном безрассудстве.
– Что ж, тогда на вас падет моя страшная месть! – воскликнул синьор с грязным ругательством. – Причем безотлагательно. Поместья в Лангедоке и Гаскони никогда не станут вашими: вы осмелились усомниться в моих правах, а теперь попробуйте усомниться в моей силе. У меня для вас приготовлено наказание, которого вы не представляете: оно ужасно! Этой ночью, этой самой ночью…
– Этой ночью! – раздался чей-то голос.
Монтони умолк и обернулся, но, совладав с собой, продолжил тише:
– Недавно вы видели пример упрямства и глупости, но, судя по всему, выводов не сделали. Могу поведать о других примерах, чтобы вы задрожали лишь при одном упоминании!
Внезапно речь его прервал протяжный стон, доносившийся откуда-то снизу. Монтони гневно оглядел комнату, и лицо его потемнело от страха. Не в силах устоять на ногах, Эмили присела на стул возле двери. Монтони помолчал всего лишь миг и продолжил еще более тихим и угрожающим голосом:
– Так вот, я могу привести другие примеры своей власти и характера. Если вы осмеливаетесь возражать, значит, не догадываетесь о них. Могу сказать, что, если я принимаю какое-то решение… но что толку доказывать ребенку? Позвольте, однако, повторить, что, как бы ни были ужасны примеры, которые я мог бы привести, для вас они уже бесполезны. Даже если вы раскаетесь и немедленно прекратите сопротивление, это не умерит мое негодование. Месть последует незамедлительно.
Короткую паузу заполнил еще один стон.
– Немедленно уйдите! – приказал Монтони, словно не заметив странного звука.
Не зная, как пробудить его жалость, Эмили попыталась встать, но от слабости не смогла удержаться на ногах и опять опустилась на стул.
– Вон отсюда! – крикнул Монтони. – Притворный страх не идет героине, только что бросившей мне вызов.
– Вы ничего не слышали? – дрожа и не имея сил подняться, спросила Эмили.
– Слышал собственный голос, – сурово ответил Монтони.
– И больше ничего? – с трудом уточнила Эмили. – Вот опять! Неужели вы ничего не слышите?
– Исполните мое приказание, – повторил Монтони. – А что касается этих глупых шуток, то скоро я выясню, кто их придумал.
Собрав остатки сил, Эмили встала и вышла из гостиной. Монтони последовал за ней, но, вместо того чтобы приказать слугам обыскать комнату, как делал раньше в подобных случаях, отправился на бастион.
Проходя по коридору, Эмили на миг задержалась у открытого окна и, заметив спускавшийся с горы отряд, подумала о несчастных пленниках, которых, возможно, вели в замок. Вернувшись в комнату, она бросилась на кровать и с тоской задумалась о своем ужасном положении. Мысли путались: она не могла ни осудить, ни одобрить свое недавнее поведение. Эмили понимала только одно: что находится во власти человека, не знающего иных принципов, кроме своеволия. Охвативший ее суеверный страх постепенно уступил голосу рассудка.
Принесенные ветром далекие голоса и топот копыт вывели ее из глубокой задумчивости. В душе родилась надежда на избавление, но тут же вспомнился спускавшийся с горы отряд – должно быть, тот самый, о скором возвращении которого упомянула Аннет.
Спустя некоторое время стук копыт стих, из большого зала донеслись голоса, а потом и вовсе наступила тишина. Эмили с нетерпением ждала появления Аннет, но всеобщее затишье затянулось до тех пор, пока замок снова не наполнился шумом и суетой. Эмили услышала торопливые шаги в большом зале и в нижних галереях, а затем громкие разговоры на бастионе, и, выглянув в окно, увидела Монтони и трех офицеров. Они смотрели вниз и на что-то показывали, в то время как несколько солдат заряжали пушку в дальнем конце укрепления. Не замечая течения времени, Эмили погрузилась в наблюдение за происходящим.