ла ту самую вершину, которую постоянно видела из окна своей комнаты, и не спускала с нее взгляда, словно ожидая рассказа о том, что происходит в замке. Провожатым пришлось дважды напомнить, что они напрасно теряют время, прежде чем Эмили отвлеклась от интересного зрелища, а когда опять тронулись в путь, то и дело оборачивалась, пока над другими вершинами еще виднелся голубой шпиль замка, освещенный солнечными лучами.
Пушечный выстрел подействовал на Уго так же, как на боевого коня действует призыв трубы: пробудил в душе огонь и нетерпеливое стремление оказаться в гуще боя. То и дело слышались его гневные восклицания в адрес Монтони за то, что синьор отправил его восвояси. Бертран испытывал противоположные чувства и думал скорее о жестокостях, чем о доблестях войны.
Эмили не раз интересовалась, куда ее везут, но в ответ слышала всегда одно и то же: в небольшой домик в Тоскане. При этом на лицах провожатых читалось выражение злобы и хитрости.
Путники выехали из замка днем. Несколько часов их путь лежал по уединенной местности, где тишину не нарушало ни блеянье овцы, ни лай собаки, а сейчас уже не слышалось даже пушечных залпов. Ближе к вечеру они спустились в такую пустынную долину, что если бы одиночество когда-нибудь имело постоянный адрес, то этот край мог бы стать его любимым местом жительства. Эмили подумала, что здешние условия идеально подходят для логова бандитов. Воображение уже рисовало, как они выглядывают из-за камней, а их тени, удлиненные заходящим солнцем, ложатся на дорогу и предупреждают путников о грозящей опасности. Вздрогнув, она взглянула на провожатых, чтобы проверить, надежно ли они вооружены, и увидела тех самых бандитов, которых боялась!
В этой долине решили остановиться на отдых.
– Иначе скоро стемнеет, и тогда могут напасть волки, – пояснил Уго.
Для Эмили это обстоятельство стало новым поводом для страхов, хотя и не таким серьезным, как перспектива провести ночь в дикой местности в обществе двух незнакомцев. На ум пришли мрачные догадки, для чего Монтони отправил ее сюда. Она попыталась разубедить спутников останавливаться и с тревогой спросила, далеко ли еще ехать.
– Впереди много миль, – ответил Бертран. – Вы, синьора, вольны сами решать, ужинать или нет, а мы, пока еще светло, подкрепимся. Без ужина никак не доедем. Солнце садится быстро. Давайте остановимся вон под той скалой.
Товарищ поддержал его предложение. Провожатые свернули с дороги и направили мулов к поросшей кедрами скале, и Эмили молча, с трепетом последовала за ними. Ей помогли спуститься с мула и достали из сумок щедрый запас еды. Чтобы скрыть страх, Эмили разделила с ними трапезу.
Солнце уже скрылось за западными вершинами, окрасив горы в лиловые оттенки и погрузив во мрак все, что оставалось внизу. Угрюмое бормотание ветра в кронах деревьев больше не доставляло радости, напоминая о дикой местности и подступающей темноте.
Тревога за судьбу узника Удольфо возросла до такой степени, что Эмили не стала дожидаться, когда можно будет поговорить с Бертраном наедине, а повторила вопрос в присутствии Уго. Однако Бертран тоже ничего не знал или притворялся, что не знает. Уйдя от ответа, он заговорил с товарищем о синьоре Орсино и причине его бегства из Венеции. Эмили отважилась задать несколько вопросов. Уго оказался в курсе трагических событий и поведал некоторые удивительные и шокирующие подробности. Особенно странным показалось то, что он обладает такими сведениями, которые могут быть известны лишь тем, кто присутствовал при убийстве.
– Убитый был знатным человеком, иначе власти не стали бы возиться с расследованием, – заметил Бертран. – Можно считать, что до этого синьору везло: это не первое его кровавое дело. Конечно, если не существует другого доступного способа решить дело, приходится идти и на такое.
– Да, – согласился Уго. – Да и чем этот способ хуже других? Можно поквитаться без лишнего шума. А если обратиться в суд, то придется долго ждать решения, да еще и велика вероятность проиграть дело. Так что надежнее все решить самому.
– Верно, верно, – подтвердил Бертран. – Ждать справедливости – пустое занятие. Например, если мне нужно как следует кому-то отомстить, то как это сделать? Десять к одному, что судьи решат, будто бы он прав, а я не прав. Если парень захватил землю, которая должна принадлежать мне, недолго умереть с голоду, пока дождешься, что закон ее вернет. К тому же судья может решить иначе. Что же тогда остается делать? Ответ прост: взять свое самому.
Эмили с ужасом подумала, что последний пример относится к ней: что так называемые «провожатые» получили от Монтони приказ осуществить правосудие именно такого свойства.
– Так вот, что касается синьора Орсино, – продолжил Бертран. – Он как раз принадлежит к тем, кто любит сразу добиваться правды. Помню, как лет десять назад синьор поссорился в Милане с неким кавалером. Та история все еще свежа в моей памяти. Они поссорились из-за одной дамы, которая очень нравилась синьору, но совершила ошибку, предпочтя господина из Милана, и так далеко зашла в своем заблуждении, что даже вышла за него замуж. Это обидело синьора, так как он долго ее уговаривал, посылал людей петь серенады под ее окнами, сочинял ей стихи и клялся, что во всем Милане нет особы краше. Но все было напрасно: она, как я уже сказал, вышла замуж за соперника. Синьор Орсино возжаждал мести и решил с ней поквитаться. Долго ждать удобного случая не пришлось, так как вскоре после свадьбы супруги отправились в Падую, не подозревая, что ожидает их в пути. Разумеется, кавалер полагал, что не заслуживает наказания, и считал себя триумфатором. Однако вскоре узнал, что следует готовиться к иному исходу.
– Неужели дама обещала отдаться синьору Орсино? – уточнил Уго.
– Обещала? Ничего подобного! – воскликнул Бертран. – У нее даже не хватило ума сказать, что он ей нравится. Как я слышал, она с самого начала твердила, что отвергает его. Потому-то синьор и обиделся. Но его можно понять: кому приятно слышать, что его не любят? Впрочем, достаточно было и такого ответа; вовсе незачем было выходить замуж за другого.
– Думаешь, она вышла замуж специально, чтобы обидеть синьора? – осведомился Уго.
– Насчет этого не скажу, – пожал плечами Бертран. – Я слышал, что она сильно любила того господина. Но это неважно: не следовало ей выходить за него замуж, и тогда синьор не обиделся бы так глубоко. Надо было думать о последствиях: неужели синьор Орсино покорно вытерпел бы дурное обращение? Она сама виновата во всем, что случилось. Но, как я уже говорил, супруги отправились в Падую, и путь их лежал по таким же диким и безлюдным горам, как эти. Синьора это устраивало. Он заметил время их выезда и отправил следом своих людей с точными указаниями, что и как делать. Некоторое время те держались на почтительном расстоянии, а на второй день пути дождались подходящей возможности: господин отправил слуг вперед, в ближайший город, чтобы заранее приготовить лошадей, и тогда люди синьора догнали экипаж в расщелине между двумя горами. Лес мешал слугам видеть, что происходит, хотя они находились неподалеку. А когда поняли, начали палить из ружей, но промахнулись.
При этих словах Эмили побледнела, но понадеялась, что неправильно поняла Бертрана, а тот меж тем продолжал:
– Господин тоже выстрелил, но скоро его заставили выйти из экипажа. А когда он обернулся, чтобы позвать своих людей, его атаковали. Да как! Он получил сразу три удара кинжалами в спину, упал и через минуту скончался. Однако дама убежала, так как слуги услышали стрельбу и подоспели прежде, чем к ней успели подобраться. «Бертран, – сказал синьор, когда его люди вернулись…»
– Бертран? – воскликнула бледная от ужаса Эмили.
– Разве я сказал «Бертран»? – смутился провожатый. – Нет, Джованни. Но я забыл, на чем остановился… «Бертран», – сказал синьор…
– Опять Бертран! – дрожащим голосом проговорила Эмили. – Почему вы повторяете это имя?
Провожатый выругался.
– Какая разница, как его звали? Бертран, Джованни или Роберто… все равно. Вы уже дважды сбили меня этим вопросом. «Бертран, – сказал синьор, – если бы твои товарищи так же справились с работой, как ты, я не потерял бы синьору. Иди, добрый человек, и будь счастлив». Синьор дал ему кошелек с золотом, правда, денег там оказалось совсем не много за такую службу.
– Да-да, – закивал Уго. – Совсем не много.
Эмили уже едва дышала. Когда она впервые увидела этих людей, их внешность и связь с Монтони уже внушили ей страх, но сейчас один из них едва не признался в убийстве, а ей предстояло провести ночь под его охраной, среди диких пустынных гор. Эмили охватил настоящий ужас, еще более невыносимый от необходимости скрывать свои чувства. Зная характер Монтони и вспомнив его угрозы, она верила, что он отправил ее с этими людьми специально, чтобы они прикончили ее вот в таком глухом месте, а он наконец получил те поместья, которых так долго и упорно добивался. Но ведь для этого вовсе не обязательно было отправлять ее так далеко от Удольфо: если синьор опасался убить ее прямо в замке, то мог бы это сделать в каком-нибудь укромном месте в его окрестностях. Однако подобные соображения не пришли в голову Эмили, обеспокоенной другими пугающими обстоятельствами. Она не осмеливалась заговаривать с провожатыми: от одного звука их голосов она начинала дрожать, а когда изредка бросала на них осторожные взгляды, смутно различимые в темноте лица лишь усиливали ее ужас.
Солнце уже село. Подсвеченные снизу алым сиянием, тяжелые тучи медленно плыли на западе и отбрасывали красные отсветы на бормочущие на ветру сосновые леса. Сердце защемило, и все вокруг показалось еще более мрачным и суровым, чем было на самом деле: сумеречные горы, хрипло ревущий водопад, черный лес, теряющаяся во тьме глубокая лощина, прорезанная ущельями и поросшая кипарисами и платанами. Казалось, лощине этой нет конца: не было видно ни деревни, ни одинокой хижины, сюда не долетал ни собачий лай, ни принесенный ветром далекий крик. Дрожащим голосом Эмили осмелилась заметить, что наступает ночь, и спросила, как далеко еще ехать, однако провожатые слишком увлеклись беседой и не ответили, а она не стала повторять вопрос, чтобы не провоцировать их раздражение и грубость. Впрочем, через некоторое время мужчины покончили с ужином, собрали остатки еды в сумку и в мрачном молчании продолжили путь по темной извилистой впадине между горами. Эмили же не оставалось ничего иного, как размышлять о своей участи и тайных замыслах Монтони. Конечно, ее ждала расправа: даже если синьор не собирался ее убивать, чтобы немедленно захватить поместья, то планировал где-нибудь спрятать, чтобы в будущем в полной мере удовлетворить свою жадность и жажду мести. Вспомнив поведение синьора Брокио несколько дней назад, Эмили утвердилась в последнем предположении. И все же зачем потребовалось убирать ее из замка, где беспрепятственно творились черные дела?