Однажды, когда знойный день сменился чудесным вечером, свежий воздух наконец-то выманил Эмили на прогулку, хотя она и знала, что Бертран должен ее сопровождать. Она вышла из дома вместе с Мадделиной, а Бертран пошел следом, но позволил девушкам самим выбирать маршрут. В этот тихий прохладный час все вокруг вызывало восторг. Каким восхитительным выглядело ярко-синее небо, бледневшее по мере приближения к шафранному сиянию горизонта! Ему не уступали и разнообразные теплые цвета Апеннин в те минуты, когда вечернее солнце освещало горные вершины. Эмили пошла по тропинке вдоль реки, в тени склонившихся деревьев. На противоположном берегу паслись коровы редкой кремовой масти, а чуть дальше пейзаж украшали лимонные и апельсиновые рощи, плоды которых едва ли уступали по количеству листьям. Эмили направилась в сторону моря, мягко отражавшего солнечные лучи, хотя высившиеся на берегу скалы уже погрузились в полумрак. Справа долина заканчивалась высоким мысом, на вершине которого, нависая над волнами, стояла полуразрушенная башня, сейчас служившая маяком. Остатки укреплений и распростертые крылья кружившей хищной птицы все еще несли отсветы солнца, хотя сам диск уже опустился за горизонт. В то же время нижняя часть башни и скала, на которой она упорно держалась, уже скрылись в сумерках.
Дойдя до мыса, Эмили с почтительным восхищением взглянула на вздымавшиеся на уединенном берегу скалы. Вершины некоторых венчали сосновые леса, а другие демонстрировали лишь голый сероватый мрамор, здесь и там поросший миртами и другими душистыми кустами. Море дремало в нерушимом спокойствии: едва заметно поднимаясь, волны нежно касались берега, а зеркальная поверхность воды отражала золотистые оттенки заката. Глядя на бескрайнее пространство, Эмили вспоминала родину, счастливые дни и мечтала… о, как пылко и напрасно мечтала, что волны эти перенесут ее к далекому дому!
«Ах, вот этот корабль, чьи паруса так элегантно отражаются в воде, возможно, держит путь во Францию! – думала она. – Счастливое, счастливое судно!» И продолжала с восхищением и завистью смотреть до тех пор, пока серая пелена сумерек не скрыла его из виду. Меланхоличный плеск волн у ног углубил тоску и вызвал слезы. Этот звук оставался единственным до тех пор, пока, следуя изгибам морской линии, в воздухе не разнесся хор голосов. Эмили на миг остановилась, чтобы лучше слышать, но, не желая быть обнаруженной, в поисках защиты впервые оглянулась на Бертрана, шагавшего следом на небольшом расстоянии. Успокоившись, Эмили пошла на звук, доносившийся из-за высокого мыса, скрывавшего пляж. Музыка ненадолго стихла, а потом одинокий женский голос запел нечто вроде баллады. Забыв обо всем, Эмили ускорила шаг, обогнула скалу и в уединенной, заросшей вдоль всего берега бухте увидела две группы крестьян: одна сидела в стороне, а другая стояла у воды вокруг поющей девушки, которая держала в руках венок из цветов и собиралась бросить его в волны.
Внимательно прислушавшись, Эмили различила поэтические строки, произнесенные нараспев на чистом, изящном тосканском наречии под аккомпанемент нескольких сельских инструментов:
О, нимфа! В тихий час ночной,
Когда волна послушна музыке иной,
Внемли призыву песни дружной
И из пещеры покажись жемчужной!
Венера встала в сумерках густых.
Луна явила лик среди небес пустых,
Желая осветить таинственный покой
И воздух напоить ночной росой.
Пусть голос твой, всех голосов чудесней,
Пустынный берег услаждает песней.
Летит по морю, тает в тишине,
А звезды отвечают в вышине.
О, нимфа! В тихий час ночной,
Когда волна послушна музыке иной,
Внемли призыву песни дружной
И из пещеры покажись жемчужной!
Хор стройно повторил последние слова, венок закачался на волнах, и звуки рассеялись в вечернем воздухе.
– Что это значит, Мадделина? – спросила Эмили, освобождаясь от волшебного воздействия музыки.
– Сегодня канун праздника, синьора, – ответила спутница, – и крестьяне развлекаются как могут.
– Но они пели о морской нимфе, – продолжила Эмили. – Как эти добрые люди могут думать о морской нимфе?
– Ах, синьора, – пояснила Мадделина, неправильно поняв причину ее удивления, – конечно, уже никто не верит в подобные обряды, но старинные песни рассказывают о них, и порой мы соблюдаем традиции и опускаем венки в море.
Эмили еще в детстве узнала, что Флоренция – колыбель литературы и искусства, но тот факт, что знание классических легенд распространено даже среди тосканских крестьян, вызвал не только удивление, но и восхищение. Ее внимание привлек пасторальный облик девушек: все они были одеты в очень короткие светло-зеленые платья с белыми шелковыми корсажами, широкими рукавами и множеством лент. Свободно спадавшие на плечи волосы были украшены цветами, а небольшая соломенная шляпка, надетая набок и слегка сдвинутая на затылок, придавала милой внешности игривую беззаботность. Завершив песню, некоторые из девушек подошли к Эмили и Мадделине, которую хорошо знали, и пригласили присесть, предложив виноград и финики.
Очарованная естественным благородством манер, Эмили с благодарностью приняла угощение, а вскоре, когда Бертран подошел и начал звать ее домой, один из крестьян поднял фляжку и пригласил того выпить. Перед таким искушением охранник не смог устоять.
– Пусть молодая синьора потанцует с нашими девушками, друг мой, – обратился к нему крестьянин, – а мы тем временем опустошим эту посудину. Танцы сейчас начнутся. Играйте, парни! Веселее играйте на своих тамбуринах и флейтах!
Музыканты взялись за инструменты, а молодежь образовала круг, к которому при другом настроении Эмили с готовностью присоединилась бы. Наблюдая за счастливым хороводом, она забыла о невзгодах и ощутила тихую радость. Однако, пока сидела в стороне от компании, слушала смягченные ветром звуки музыки и смотрела, как луна проливает серебряный свет на волны и окаймлявшие тосканский берег вершины деревьев, задумчивая меланхолия овладела ею с новой силой.
Тем временем Бертран получил такое удовольствие от первой фляжки, что тут же атаковал вторую, и домой Эмили вернулась поздно и с некоторой опаской.
После этого счастливого вечера она часто выходила на прогулку вместе с Мадделиной, и всегда девушек сопровождал Бертран. Постепенно в душе воцарилось относительное спокойствие. Тихая мирная жизнь внушала надежду, что ее прислали сюда не со злыми намерениями. Если бы не вероятность, что Валанкур в это время томится в замке Удольфо, Эмили согласилась бы остаться в доме на краю леса до тех пор, пока не представится возможность вернуться на родину. Однако мотивы, побудившие Монтони отправить ее в Тоскану, по-прежнему оставались неясными: трудно было поверить, что он заботился о ее безопасности.
Эмили прожила в Тоскане продолжительное время, прежде чем вспомнила, что, в спешке покидая замок Удольфо, забыла доверенные покойной тетушкой документы на поместья в Лангедоке. И хотя эта мысль вызвала беспокойство, оставалась надежда, что бумаги спрятаны достаточно надежно и Монтони их не найдет.
Глава 33
Язык мой облечен суровой властью.
Подобно палачу, мне предстоит
Продлить мученье тяжкими словами.
Обратимся ненадолго к Венеции, где граф Морано страдал под натиском несчастий. Вскоре после возвращения в город его арестовали по приказу сената и без объяснения причины заключили в тюрьму; не смогли помочь даже влиятельные друзья. Граф не знал, что за враг навлек на него беду, но подозревал Монтони, причем небезосновательно.
И действительно, Монтони обвинил графа в попытке отравления, однако, не имея веских доказательств преступления, решил прибегнуть к иным средствам мести помимо судебного преследования. Он нанял надежного человека, чтобы тот опустил обвинительное письмо в пасть одного из львов, помещенных в галерее Дворца дожей специально для сбора анонимной информации против тех, кто способен причинить вред государству. Таким способом любой гражданин мог ложно обвинить личного врага и безнаказанно ему отомстить. Не приходится удивляться тому, что Монтони избрал столь дьявольский способ уничтожения человека, которого считал виновным в покушении на собственную жизнь. В письме он обвинил графа Морано в заговоре против государства и постарался обосновать обвинение со свойственной ему доходчивой простой. Сенат, для которого в то время подозрение служило едва ли не доказательством, арестовал графа на основе этого письма и без объяснения причин бросил в одну из тех тайных тюрем, которые держали венецианцев в ужасе, поскольку люди пропадали там без суда и следствия. Ни родственники, ни друзья не могли ничего узнать. Морано успел внушить личную неприязнь многим членам сената: его образ жизни вызвал раздражение одних, а тщеславие и чрезмерные амбиции породили ненависть других. Трудно было представить, что сборище таких врагов отнесется к его судьбе с состраданием.
Тем временем самого Монтони обступили опасности иного рода. Замок оказался в осаде войска, готового ради победы вынести любые испытания и лишения. Однако стены крепости выдержали атаку, и это обстоятельство, наряду с яростным противостоянием гарнизона и скудостью провизии в диких горах, заставило нападавших снять осаду.
Когда замок Удольфо вернулся во власть Монтони, синьор отправил Уго в Тоскану за Эмили, которую спрятал в безопасном месте. Хозяину не терпелось вернуть пленницу, а потому он поручил Уго вместе с Бертраном доставить ее в замок. Вынужденная подчиниться приказу, Эмили с сожалением простилась с милой Мадделиной и после двух недель безмятежной жизни в Тоскане вновь отправилась в путь, бросая с высот Апеннин печальные взгляды на раскинувшийся у подножия гор волшебный край и на далекое Средиземное море, навевавшее мечты о возвращении на родину. Разочарование немного смягчала мысль, что в Удольфо оставался Валанкур: находиться рядом с ним – пусть он и в заточении – казалось если не счастьем, то утешением.