– Пресвятая дева! – забыв об осторожности, воскликнула Аннет. – Ни за что не останусь в темноте!
Пока она говорила, голос за дверью зазвучал громче и назвал горничную по имени.
– Пресвятая дева! – повторила Аннет. – Это же Людовико!
Она поднялась, чтобы открыть дверь, но Эмили остановила ее, желая убедиться, что друг пришел один. Аннет некоторое время говорила с ним через дверь и выяснила, что Людовико явился, чтобы узнать, вернулась ли она к себе после того, как он выпустил ее, чтобы помочь мадемуазель, а сейчас снова собирался запереть. Эмили испугалась, что разговор через дверь будет услышан, и согласилась впустить молодого человека, чье открытое лицо подтвердило сложившееся о нем благоприятное впечатление. Она обратилась к нему за защитой, если Верецци продолжит свои происки, и Людовико пообещал заночевать в соседней комнате, чтобы в случае тревоги сразу прийти на помощь.
Эмили успокоилась, и когда Людовико вышел, опять прилегла и попыталась уснуть, однако хоровод мыслей и волнений прогнал сон. Вспомнился рассказ Аннет о буйстве Монтони и его друзей, но еще бóльшую тревогу вызвало поведение синьора по отношению к ней самой и недавняя опасность, которой едва удалось избежать. Нынешнее положение внушало Эмили ужас. Она видела себя заточенной в замке – гнезде разврата, порока и насилия, где царили беззаконие и несправедливость, – во власти человека, чья настойчивость проявлялась безжалостно и неумолимо, а страсти, среди которых мстительность была далеко не последней, полностью заменили нравственные принципы. Эмили снова призналась себе, что упорствовать в противостоянии безграничной власти не мужество, а глупость. Потеряв надежду на счастье с Валанкуром, она решила, что утром поговорит с Монтони и откажется от прав на поместья в обмен на немедленное возвращение во Францию. Эти размышления долго не позволяли ей уснуть, но Верецци больше не тревожил ее.
Утром состоялась долгая беседа с Людовико: Эмили узнала о многих обстоятельствах жизни в замке и услышала тревожные намеки на ближайшие планы Монтони. Она выразила удивление по поводу того, что, сознавая опасность положения, Людовико до сих пор не покинул замок, а в ответ услышала, что делает он это не по своей воле. Тогда она отважилась спросить, не поможет ли он ей выбраться на волю. Людовико заверил Эмили в полной готовности оказать помощь, но предупредил о трудностях и опасностях, особенно разрушительных, если их поймают прежде, чем удастся перейти через горы, но все же пообещал разработать план побега.
Эмили попросила верного слугу узнать, нет ли среди пленников замка человека по имени Валанкур. Этот разговор пробудил в ней слабую надежду на спасение и заставил отказаться от намерения немедленно заключить компромисс с Монтони. Эмили решила, что разумнее отложить переговоры с синьором до новых известий от Людовико, а если его попытки окажутся безуспешными, сразу отказаться от наследства. Во время этих размышлений за Эмили послал протрезвевший после ночных возлияний Монтони, и она немедленно подчинилась.
Синьор сидел в одиночестве.
– Я узнал, что вы провели ночь не в своей комнате. Так где же вы были? – спросил он строго.
Эмили поведала некоторые подробности вчерашнего поведения Верацци и попросила защиты.
– Условия моей защиты вам известны, – ответил Монтони. – Если вы хотите чувствовать себя в безопасности, то должны беспрекословно их выполнять.
Такое ультимативное заявление показало необходимость немедленного согласия, но прежде Эмили спросила, позволит ли ей господин покинуть замок, если она откажется от прав на поместья. Монтони торжественно заверил, что позволит, и положил на стол готовый документ о передаче владений в его полное распоряжение.
Долгое время Эмили не находила сил поставить подпись. Сердце разрывалось при мысли, что ей предстоит отказаться от счастья будущей жизни, от надежды, поддерживавшей ее во время долгих часов испытаний.
Потеряв терпение, Монтони повторил условия соглашения и напомнил, что время дорого. Эмили заставила себя подписать документ и без сил откинулась на спинку кресла, но вскоре овладела собой и попросила, чтобы синьор распорядился насчет немедленного отъезда и позволил Аннет ее сопровождать.
Монтони улыбнулся и коварно заявил:
– Мне пришлось вас обмануть. Другого способа добиться от вас разумного поведения не существовало. Вы уедете, но не сейчас. Сначала я должен вступить во владение поместьями, и только после этого, если захотите, вы вернетесь во Францию.
Намеренное злодейство, с которым господин нарушил договоренность, поразило Эмили ничуть не меньше, чем осознание напрасной жертвы: она по-прежнему оставалась узницей. Не находилось слов, чтобы выразить свои чувства; впрочем, ни одно возражение не имело смысла. Она жалобно взглянула на тирана, но тот не пожелал продолжать разговор и приказал ей вернуться в свою комнату. Однако Эмили не нашла сил выйти в коридор, а присела на стул возле двери и замерла в неподвижности, без слов и без слез.
– Зачем поддаваться напрасному горю? – не выдержал Монтони. – Не лучше ли покорно вынести то, чего нельзя избежать? Вам не на что жаловаться: немного терпения, и вы вернетесь во Францию. А сейчас идите к себе и успокойтесь.
– Я не осмеливаюсь идти туда, где окажусь во власти синьора Верецци, – ответила Эмили.
– Разве я не обещал вас защитить?
– Обещали, синьор, – подтвердила Эмили после недолгого молчания.
– И что же? Обещания недостаточно?
– Вспомните о другом обещании, синьор, – дрожа, возразила Эмили, – и решите, могу ли я полагаться на ваши слова.
– Вы хотите, чтобы я заявил, что не собираюсь вас защищать? – высокомерно произнес Монтони. – Отправляйтесь к себе, пока я не взял свои слова обратно. Бояться вам нечего.
– Если таково ваше желание, я немедленно повинуюсь.
Эмили вышла и направилась в большой зал; страх встретить Верецци или Бертолини заставил ее ускорить шаг, хотя ноги не слушались. Вскоре она вернулась в свою комнату, заглянула в каждый уголок и, убедившись, что никого нет, села возле окна. Цепляясь за малейшую надежду, способную поддержать ее слабеющий, угасающий дух, Эмили заставляла себя поверить, что Монтони действительно позволит ей вернуться во Францию, как только вступит во владение поместьями, а до тех пор обеспечит защиту от насилия. И все же рассчитывать можно было только на помощь Людовико, хотя он и сам не верил в успех побега. Радовало только одно обстоятельство: благоразумие или страх удержали ее от упоминания в разговоре с Монтони Валанкура, хотя ей очень хотелось перед подписанием документа выдвинуть условие немедленного освобождения шевалье, если тот действительно томился в замке. Сделай она это, ревнивая месть Монтони обрушила бы на узника новые тяготы, а возможно, обрекла бы на пожизненное заточение.
Так прошел долгий грустный день – еще один в череде других, проведенных в этой комнате. С наступлением вечера Эмили отправилась было ночевать к Аннет, но особый интерес задержал ее, несмотря на страх: она решила дождаться, пока в замке все стихнет, и послушать, не раздастся ли опять музыка. Хоть ее звуки и не могли убедить Эмили в присутствии Валанкура, вероятная его близость внушала веру в спасение. Но, с другой стороны, как будет грустно, если музыка не зазвучит! Эмили не хотела даже думать об этом, но с нетерпением дожидалась наступления полночи.
Ночь выдалась бурной; башни и укрепления сопротивлялись ветру, время от времени издавая протяжные стоны, пугавшие слабые умы во время грозы. Как обычно, часовые разошлись по своим постам. Посмотрев внимательно, Эмили заметила, что расчеты удвоились: такая предосторожность показалась оправданной из-за плачевного состояния стен. Знакомые звуки шагов и принесенные ветром далекие голоса солдат напомнили, как прежде, вслушиваясь в своеобразную ночную жизнь, она с грустью сравнивала мрачную действительность с былым счастьем. Однако Эмили не позволила себе погрузиться в печаль, и, поскольку назначенный час еще не настал, закрыла окно и принялась терпеливо ждать. Дверь на потайную лестницу, как обычно, забаррикадировала мебелью, хотя понимала, что для Верецци это вовсе не препятствие. Она часто поглядывала на стоявший у стены тяжелый старинный комод, мечтая когда-нибудь передвинуть его с помощью Аннет. Та, как всегда, задерживалась с Людовико и другими слугами. Чтобы скрасить ожидание, Эмили оживила огонь в камине и села с книгой, хотя сосредоточиться на чтении так и не смогла, размышляя о Валанкуре и собственных несчастьях. Внезапно ветер стих, и послышалась музыка. Эмили подошла к окну, но в этот миг новый порыв заглушил все остальные звуки. Когда ветер снова стих, отчетливо зазвучали мелодичные струны лютни, а потом буря опять одержала верх. Трепеща от страха и надежды, Эмили открыла окно, прислушалась особенно внимательно и произнесла несколько слов, чтобы проверить, не долетит ли ее голос до музыканта. Терпеть неопределенность она больше не могла. Воцарившаяся вокруг тишина позволила различить доносившиеся снизу уже знакомые нежные звуки лютни, а затем и слабый голос в сопровождении мягкого шелеста листьев, скоро утонувшего в шуме вновь разыгравшегося ветра. Кроны сосен заколыхались, и мощный порыв бури прокатился по лесу, почти склоняя деревья к земле, а затем понесся дальше. Ему отвечали другие деревья, пока постепенно рев не успокоился и не растворился в тишине. Эмили прислушивалась со смешанным чувством благоговейного страха, ожидания и надежды. В молчании природы снова зазвучали волшебные струны лютни в сопровождении все того же сдержанного, но торжественного голоса. Теперь уже не сомневаясь, что музыка доносится из комнаты снизу, Эмили перегнулась через подоконник, стараясь различить свет, однако окна замка были так глубоко утоплены в стены, что сквозь толстые решетки не пробивался ни единый луч. Она осмелилась окликнуть незнакомца, но ветер унес ее голос в дальнюю часть террасы, а потом, когда порыв стих, музыка зазвучала снова. В этот момент в комнате тоже раздался какой-то звук. Эмили тут же отошла от окна, но услышала за дверью голос Аннет и впустила горничную.