Проходя по холлу, Бланш остановилась, чтобы полюбоваться затемненным, но не скрытым тенями прелестным видом. Однако из состояния блаженного восторга ее тут же вывела графиня. Недовольная всем вокруг, мечтая об отдыхе и ужине, она поспешила в большую гостиную, где темные кедровые панели на стенах, узкие заостренные окна и потолок из резного кипариса создавали особенно мрачную атмосферу, подчеркнутую потертым зеленым бархатом кресел и диванов с потускневшей золотой бахромой.
Пока графиня распоряжалась насчет ужина, граф вместе с сыном отправился осматривать замок, а Бланш пришлось остаться с раздраженной мачехой.
– Давно вы живете в этом заброшенном месте? – спросила графиня у пришедшей исполнить свои обязанности старой экономки.
– В день Святого Жерома исполнится двадцать лет.
– А как случилось, что долгое время вы провели здесь почти в полном одиночестве? Кажется, несколько лет замок пустовал?
– Да, мадам, немало воды утекло с тех пор, как покойный господин отправился на войну, но мы с мужем поступили к нему в услужение двадцать лет назад. Дом так велик, а в последние годы стал так пуст, что мы в нем совсем потерялись и через некоторое время перебрались жить в коттедж на краю леса, поближе к арендаторам, а в замок приходим по делам. Когда господин вернулся во Францию с войны, замок чем-то ему не угодил, и он здесь больше не появлялся и не возражал против нашего переселения в коттедж. Увы, увы! Сейчас замок совсем не тот, каким был раньше! Как любила его покойная маркиза! Я помню тот день, когда она приехала сюда молодой женой: здесь было так красиво, – а сейчас лишь запустение и разруха. И больше никогда я не увижу тех прекрасных дней.
Графиня заметно обиделась на простодушное сожаление о былых временах, и Доротея дипломатично добавила:
– Но теперь замок снова наполнится людьми и весельем. Я ни за что не стала бы здесь жить одна.
– Полагаю, этого и не потребуется, – заключила графиня, недовольная тем, что ее высокомерное молчание не смогло остановить красноречие старой сельской экономки, впрочем, сейчас прерванное возвращением графа.
Он рассказал, что осмотрел часть замка и убедился в необходимости значительного ремонта и серьезного обновления, чтобы сделать его удобным для жизни.
– С сожалением это слышу, – ответила графиня.
– Почему же, мадам?
– Потому что ваши усилия не оправдаются. Даже если бы замок находился в раю, на таком расстоянии от Парижа он все равно никому не нужен.
Граф ничего не ответил и быстро отошел к окну.
– Да, месье, здесь есть окна, но они не пропускают света и не позволяют любоваться окружающими видами. Все заполонила дикая природа.
– Не понимаю, что вы имеете в виду под дикой природой, – возразил граф. – Разве долины, прекрасные леса и морская гладь заслуживают этого названия?
– Горы, несомненно, заслуживают, – ответила графиня, показывая на Пиренеи. – А этот замок если и не является творением грубой природной силы, то, на мой вкус, представляет собой произведение дикого искусства.
Граф густо покраснел.
– Этот замок, мадам, был воздвигнут моими предками. И позвольте заметить, что наш разговор не демонстрирует ни вашего хорошего вкуса, ни хороших манер.
Пораженная серьезной размолвкой, Бланш встала, чтобы выйти из комнаты, но в этот момент появилась горничная графини и сообщила, что покои готовы. Мачеха пожелала немедленно подняться к себе и удалилась в сопровождении мадемуазель Беарн.
Пока окончательно не стемнело, Бланш воспользовалась случаем осмотреться в новом месте и, выйдя из гостиной в холл, свернула в широкую галерею, где мраморные пилястры поддерживали украшенный богатой мозаикой сводчатый потолок. Галерея переходила в просторный салон, в дальнее окно которого заглядывали сиреневые вечерние облака. Укутанный сумерками пейзаж терялся в дымке и, слившись в сплошную массу, тусклой серой полосой тянулся к горизонту. К сожалению, полумрак не позволял подробно рассмотреть эту комнату, казавшуюся великолепной и современной. Представлялось только, что она или не была закончена, или пострадала от запустения. Многочисленные большие окна опускались почти до самого пола, открывая обширный и, по мнению Бланш, чудесный вид. Некоторое время она стояла, воображая леса и поля, долины и горы. Далекий лай собаки и шелест ветра в кустах не мешали, а скорее помогали воображению. Порой среди деревьев мелькал свет хижин, а издалека доносился и таял в воздухе звон монастырского колокола. Как только Бланш отвлеклась от окружающей красоты, тишина и полумрак салона подействовали удручающе. Отыскав выход, она направилась по длинной темной галерее и попала еще в одну комнату. При сумеречном свете, поступавшем из открытого портика, взору открылось помещение легкой, воздушной архитектуры с мраморным полом и колоннами, поддерживавшими созданный в мавританском стиле потолок. Остановившись на ступенях портика, в свете поднявшейся над морем луны Бланш увидела красоты возвышенности, на которой стоял замок. К лесу спускался одичавший, заросший высокой травой склон, а пышно разросшиеся деревья почти окружили замок и по южному краю мыса протянулись до берега моря. На севере, за лесом, раскинулись обширные долины Лангедока, а на востоке взгляд остановился на уже знакомом пейзаже с монастырскими башнями, возвышавшимся над темными рощами и освещенными луной.
Смягчавшие картину тени, покачивавшиеся в мерцании луны волны, тихое мерное бормотание воды на песке настроили Бланш на романтический лад.
– Подумать только: я так долго живу на этом свете, но до сих пор не видела подобных красот и не испытывала истинного восторга! Каждая крестьянская девушка из поместий отца с раннего детства вглядывается в лицо природы и на свободе исследует романтические уголки, а я пряталась за монастырскими стенами и не знала о существовании прекрасных мест, созданных для того, чтобы радовать глаз и пробуждать сердце. Могут ли бедные монахи и монахини испытывать истинное религиозное чувство, если не видят, как встает и садится солнце? До этого вечера я не представляла, что такое Божья благодать, потому что ни разу не видела, как солнце опускается за горизонт. А завтра я впервые в жизни увижу его восход. О, кто захочет жить в Париже, на грязных улицах, среди серых стен, когда здесь, в деревне, можно любоваться голубыми небесами и зеленой землей!
Глубоко искренний монолог был прерван шорохом в зале: испытав рожденный одиночеством и полумраком страх, Бланш заметила движение среди колонн и некоторое время молча наблюдала, а потом, устыдившись нелепой трусости, осмелилась спросить, кто там.
– Ах, дорогая мадемуазель, это вы? – откликнулась старая экономка, пришедшая чтобы закрыть окна.
Ее частое, судорожное дыхание удивило Бланш:
– В чем дело, Доротея? Что тебя испугало?
– Нет, не испугало, мадемуазель, – ответила та, пытаясь выглядеть спокойной. – Но я немолода, и любой пустяк заставляет меня вздрагивать.
Бланш улыбнулась.
– Но я рада, что месье граф решил пожить здесь, – продолжила Доротея. – Замок долго стоял заброшенным, а теперь снова оживет и станет выглядеть почти так же, как при моей покойной госпоже.
Бланш спросила, давно ли скончалась маркиза.
– Увы, мадемуазель! – воскликнула экономка. – Так давно, что я уже перестала считать годы! С тех пор все здесь погрузилось в траур, и люди тоже. Но, по-моему, вы заблудились, мадемуазель. Может быть, проводить вас в обитаемую часть дома?
Бланш поинтересовалась, давно ли было построено это крыло.
– Вскоре после женитьбы господина, – ответила всезнающая Доротея. – Замок и без того был огромным: многими комнатами никогда не пользовались, хотя маркиз содержал многочисленный штат. Но старый замок казался ему мрачным, и он действительно мрачен!
Бланш пожелала вернуться в жилые комнаты. Поскольку коридоры уже погрузились во тьму, Доротея повела ее по краю лужайки в противоположную сторону здания, а открыв дверь, ведущую в холл, увидела мадемуазель Беарн.
– Где вы так долго пропадали? – осведомилась та. – Я уже начала думать, не приключилось ли с вами чего-нибудь необыкновенного: вдруг великан из этого зачарованного замка или призрак, который здесь наверняка обитает, утащил вас в подземный дворец, откуда нет выхода.
– Нет, – со смехом ответила Бланш. – Кажется, вы так любите приключения, что я желаю вам испытать их.
– Я готова пережить любые испытания, если потом можно будет о них рассказать.
– Дорогая мадемуазель Беарн, – проговорил вошедший в гостиную Анри, – ни один не проявит такой жестокости, чтобы обречь вас на молчание. Наши призраки вполне цивилизованны и не приговорят даму к столь суровому наказанию.
Мадемуазель Беарн рассмеялась. В эту минуту в комнату вошел граф, и слуги подали ужин. За столом он говорил мало, пребывая в задумчивости, и только несколько раз заметил, что с тех пор, как был здесь в последний раз, место невероятно изменилось.
– Прошло много лет, – признался де Вильфор, – и хотя в общих чертах пейзаж остался тем же, он рождает совсем другие чувства.
– Неужели когда-то пейзаж выглядел красивее, чем сейчас? – удивилась Бланш. – Мне это кажется маловероятным.
Взглянув на дочь с меланхолической улыбкой, граф ответил:
– Когда-то картины природы радовали меня так же, как сейчас радуют тебя. Пейзаж не изменился, но время изменило меня. Сознание утратило иллюзии и свежесть восприятия! Если, дорогая Бланш, ты когда-нибудь вернешься сюда через много лет, то, возможно, вспомнишь и поймешь чувства твоего отца.
Под впечатлением этих слов Бланш умолкла и представила то далекое время, о котором говорил граф. Подумав, что его самого тогда уже не будет в живых, она опустила голову, чтобы спрятать слезы, и взяла отца за руку. А тот, желая скрыть чувства, нежно ей улыбнулся, встал из-за стола и отошел к окну.
Утомленные долгим путешествием, все рано разошлись по комнатам.
Пройдя по длинной галерее, украшенной дубовыми панелями, Бланш оказалась в своей спальне. Надо сказать, что обширное пространство, высокие старинные окна и, как результат всего этого, мрачная атмосфера не примирили ее с удаленным расположением комнаты в древней части замка. Мебель здесь также была старинной. Кровать, покрытая голубым атласным покрывалом с золотой кружевной каймой, скрывалась за высоким балдахином с пологом; стены украшали поблекшие гобелены. Все вокруг казалось Бланш удивительным. Взяв у служанки лампу, она принялась рассматривать настенные изображения и узнала на них сцены покорения Трои, хотя выцветшие краски и выглядели насмешкой над героическими событиями. Бланш рассмеялась нелепости ситуации, но вскоре вспомнила, что соткавшие гобелен мастера, так же как и великий поэт, чьи огненные строки они пытались передать, давно обратились в прах, и с трудом сдержала слезы.