Александр Леонидов – слабый писатель, хиловатый публицист, совершенно не известен никому (и не нужен суетливым современникам) как великий теолог. Здесь, возможно и лежит ключ к его личностной драме, изученной мной в многочисленных воскресных попойках – его призвание и предназначение опередило свое время. Леонидов-писатель получает оклады и премии, гонорары и поощрения за ненужное и дрянное дело. Поверхностный и схематичный Леонидов-публицист вырывается в Москву и шпарит полосы в центральных изданиях, тоскливые и никчемные, слишком сложные для толпы и слишком примитивные для узкого круга специалистов.
Но глубины теологии, разверстые в трудах Леонидова, пылятся невостребованными ни коммерсанствующей, маммонизированной церковью, ни ритуализированной, буквоедской, шаманически привязанной к обряду формуляра философской наукой. Леонидов покусился на огромное – вернуть философию из области субъективизаторских расползаний мыслей-мнений к культуре доказательного мышления, от формы эссеического искусства к форме силлогической науки. Начав, как систематизатор неотомических силлогизмов, он творчески развивает их в строгую систему парадоксов бесконечности.
Если Леонидов зачем-то и приходил на грешную землю, то уж конечно не для написания бестолкового сборника «Путешествие в поисках России» и не для литературной стези. В течении лет Леонидов-писатель исчезнет стремительно, как надуманная, надутая, пустопорожняя фигура. И портрет Звягинцева отразит, возможно, для потомков не смятение дельца, афериста слова, истерзанного интригами мелкого чиновника – а неожиданно сквозь эту патину проступит образ Леонидова-теолога, ледяного, как счетная машина, логика, создавшего парадоксальную картину невидимой реальности Вселенной.
Мне, знакомому со всеми ракурсами леонидовской жизни, будет тяжело и горько, если истинное канет, а пена литературно-служебно-публицистических кипений окаменеет в виде геологических останков поверх драгоценного камня короллариев о Бесконечности. Его можно понять: за теологию пока не платят, а у него семья. Его не нужно трогать и будоражить – пусть в нем осядет муть, пусть он закончит большой теологический труд, никому пока не нужный сегодня. Пусть пишет за счет литературных фондов: он не так уж и много отъедает от литературного пирога.
Сафиулла Мухамедов«За гранью грань»
Всегда найдется повод сдуть пыль с клавиатуры. Нашелся он и после затяжных майских праздников, как раз ко времени, когда граждане вновь приобрели ясность мысли и внятность речи. В девятнадцатом номере «Истоков» вышла статья Э. Байкова «За гранью дозволенного». Статья, заявленная как литературная критика, начинается в форме рецензии на антологию «Нестоличная литература», но очень быстро превращается в манифест эстетических взглядов автора. Недавнее прошлое научило нас относиться к манифестам очень внимательно, поэтому попробуем разобраться, что же декларирует Э. Байков.
Сразу же вызывают недоумение претензии автора к «Новому Литературному Обозрению» в «особых жанровых пристрастиях и специфичном литературном вкусе». «НЛО» – брэнд известный, люди, работающие в этом «холдинге» никогда взглядов своих на литературу не скрывали и по мере возможности всегда проводили их в жизнь. Что может быть более естественным? Ведь никто же не призывает «Наш современник» печатать Пелевина или «Еврейскую газету» – майские призывы к интифаде. Уже больше 10 лет литературное поле в нашей стране распахано на огородики, и каждый агроном возделывает его как хочет. Нынче заставить всех выращивать одну и ту же «сельхозкультуру» невозможно, поэтому уличать в пристрастиях и прочей субъективности довольно бессмысленно.
Далее, удивляет определение «экспериментальной литературы» – это, по мнению Э. Байкова, «поток сознания», «дадаизм», «сюрреализм», «экспрессионизм» и т. д. Речь идет о литературно-художественных течениях, образовавшихся в начале прошлого столетия. Эти течения и направления давно все изучены и переизучены, по ним написаны горы диссертаций, их проходят во всех учебных заведениях, в том числе и в башкирских. С таким же успехом можно представить передовых физиков, выбивших гранд у каких-нибудь просвещенных газовиков-нефтянников на эксперименты по определению скорости света. Конечно, в силу известных обстоятельств многие направления современного искусства проникли на нашу родину со значительным опозданием, но восклицать по прошествии более ста лет «если это – искусство, то и творения пациентов психиатрических клиник тоже» настолько же уместно, как возмущаться тяжестью гекзаметров Гомера или ограниченностью принципа триединства в драматургии классицизма.
Не менее странными кажутся нападки на издателей, «которым лишь бы «постебаться» над доверчивой читательской публикой постсоветской эпохи». Публика, положим, и во времена Чехова была «дурой», но постсоветская эпоха – это эпоха передела собственности и первоначального накопления капитала, тут «стебаться» некогда, надо «капусту рубить», попутно отстреливая конкурентов. На «дадаизме» и «потоке сознания» много не заработаешь – это литература для довольно узкого и, как правило, не очень платежеспособного слоя читателей. Да что говорить достаточно зайти в любой книжный магазин и попробовать в лощеном море детективов, женских романов и фантастики отыскать этих злодеев – альтернативных литераторов. О какой погоне за «суетной мирской славой и большими гонорарами» говорит Э. Байков? Вся их слава – это в лучшем случае тот же разгром в газетной статье, если повезет, и попадутся на глаза безальтернативному критику, а обычно – объявление на фонарном столбе о вечере поэзии в каком-нибудь подвале. Говорить же об их деньгах – все равно, что упоминать о бельевой веревке в доме повесившейся прачки.
Перейдем к теоретическим посылам Э. Байкова. Всевозможные авангардные тексты, по его мнению, – это «тотальный нигилизм, деструктивность мышления, психосоциальное и социокультурное юродство», ну и, естественно, «выпущенный на волю низменно-животный инстинкт».
Что такое «психосоциальное и социокультурное юродство» я не знаю, но думаю, что-то очень жуткое, поэтому оставляю его мужественным читателям. Остановимся на более доступных терминах, например, на авангарде. Начнем с того, что это подвижное понятие, определяющее некий передний край чего-либо. Авангардом в искусстве были и барокко, и классицизм, и модернизм. Сейчас тоже хватает авангардных течений, которые обычно накрывают лоскутным одеялом постмодерна, чтобы антагонистам было удобно пройтись по ним в декоративных лаптях яко по «почве». Для этих целей постмодерн очень подходит, потому что имеет множество определений, а значит, не имеет определения по определению. Под это одеяло запихнуто столько совершенно разных авторов, что невольно начинаешь ощущать некую пародийность и оттого сам оказываешься как бы в постмодерне.
Вызывающие благородный и порой вполне оправданный гнев любителей изящной словесности Владимир Сорокин, или Виктор Ерофеев, или какой-нибудь Могучев занимают в постмодерне совсем не много места. Достаточно мимолетной тени прогуливающегося Набокова, чтобы оценить значимость лучиков их дарования. Что же касается «низменно-животного инстинкта», то в современной «традиционной» прозе про воров в законе, милиционеров вне закона и проститутках под законом его столько, что жалкой лепты постмодернистов хватит разве что на унитаз, слепленный из папье-маше новыми комсомольцами путинского призыва.
Ну и, наконец, самый глобальный вопрос: что же такое искусство? Э. Байков утверждает, что оно всегда покоится на трех китах: гуманизме, реализме и рационализме. Каждый из трех китов требует отдельного разговора, которые мы вести не будем ввиду ограниченности пространства, но без некоторых замечаний все же не обойтись. Сразу же вызывает недоумение кит по имени «рационализм». Искусство, которое можно объяснить, – это не искусство, это арифметика, хотя и ее почему-то хочется отгородить от «рацио». Рациональность – это предсказуемость, предсказуемость – это скука, скука – это не искусство.
Кит по имени «реализм» тоже требует разъяснений. Понимать реализм, как «что вижу, о том и пою». По меньшей мере наивно. Реализм должен вызвать адекватные представленному объекту искусства мысли и чувства. «Лебеди» и «мишки» бесплодны для моего сознания и никогда не проникнут в реализм моих образов. Напротив, «Герника», «Подсолнухи» или пугающие офорты Гойи, даже если и вызовут смятение разума, всегда будут продуктивны, потому что взрастят новые мысли и чувства, т. е. создадут реальность.
Задачей этой небольшой статьи была не зашита сборника произведений провинциальных авторов, претензий к ним предостаточно, хотелось всего лишь напомнить, что искусство не укладывается в прокрустово ложе чьих-то «граней дозволенного». Почему бы Э. Байкову не полистать учебник по истории отечественной литературы – «Серебряный век» весь состоит из эксперимента и новых течений, а от того, что он «серебряный», значение его для литературы ничуть не меньше, чем «Золотого века». Нелишне напомнить, один из славных представителей «золотого века» граф Толстой тоже, как и Э. Байков, провозгласил три рода, определяющих искусство. Это: 1) содержание, 2) форма, 3) задушевность и правдивость. Как видно, форме великий старец отводит не меньше значения, чем содержанию или задушевности с правдивостью. В наше время вопросы формы стали преобладающими. О том, хорошо это или плохо, ведутся дискуссии с прошлого века, но не будем пересказывать Ортегу-и-Гассет или Шпенглера, время все расставит по своим местам. Что же до авторов «Нестоличной литературы», то стоит ли объявлять их тексты сатанинскими, а немногочисленных их читателей – нелюдями? Пусть они наивны, не всегда грамотны в своих литературных поисках, но дым от костров инквизиции не слаще копоти Дахау.
Всеволод Глуховцев«Александр Леонидов»
Сложно писать о литературном творчестве человека, которого не просто знаешь, а с которым дружишь и работаешь вместе. Не потому, что в критической статье боишься как-то задеть собрата-писателя, и не потому, что рискуешь впасть в стилистику типа «кукушка хвалит петуха…» – хотя и это тоже, конечно, препятствия, подстерегающие критика. Главная трудность здесь в обратном: можно ли в принципе тесно общаться и продуктивно сотрудничать с тем, чьи труды тебе по той или ин