И что он тут делает, хрондайвер наш научный, тоже он нам не рассказывал. Дескать, собирает себе потихонечку информацию и ставит маленькие эксперименты.
– Эксперименты? – удивился я, – а как же баллоны с воздухом? Принцип невмешательства?
– Ну что ты, – усмехнулся в ответ Ахиэзер, – это не баллон. Это так, рукой перед мордой мурены помацкать, посмотреть, как она себя поведет. Анализ естественного поведения в естественной среде обитания.
– А если укусит? – спросил я немного ехидно.
– Может, – согласился он, – но есть аптечка.
– А как же бабочка? Был такой рассказ Бредбери… Там человек в прошлом бабочку раздавил и из-за этого всё в его настоящем поменялось. Фашистский режим установился и всё такое прочее.
– Мурену в любом случае мочить не будем, – оживился он – а рассказ я читал, он известен. Фактор бабочки, в теории хронодайва это так и называется. Во-первых, рассказ совершенно ахмачный.
– Какой-какой? – переспросил я.
– В вашем времени еще так не говорят? Ну, ступидный. Неумный, вот. Дурацкий. Вот смотри… Там от одной бабочки всё поменялось. Но они замочили целого динозавра, причем на пару минут раньше, чем в исходной реальности. Он упал не совсем так и не совсем там, где должен был. Сколько он лишних жучков-мучков и прочих инсектов передавил при падении? Какие не успели упрыгать-улететь? А сколько не передавил, потому что еще не припрыгали? А потом, когда этот хронодайвер пошел вынимать у него свинец из туши, ой-бой, там что, по дороге ему давить некого было? Да они там целый инсектерариум уничтожили! А одна всего бабочка, видите, сразу фашизм-машизм…
– Слушай, – перебил его я, – почему ты всё время говоришь на «м»?
– Это как? – не понял он.
– Ну, «фашизм-машизм».
– А разве в вашем времени так не говорят? Пардон, дустум…
– А в вашем говорят? На русско-англо-таджикском?
– Нормальный такой русский язык, – отозвался он, – чисто казуальный. Так вот. Называется осциллят-эффект. Незначительные возмущения поля не влияют на его конечную структуру. Попасть в резонанс теоретически возможно, но никому еще не удавалось.
– Это как? – не понял я.
– Резонанс. Если по мосту идет человек, колебания шагов могут совпасть с колебаниями моста. Войти в резонанс. Но это ничего не значит. Если по мосту пойдет тысяча солдат, и они пойдут в ногу, и будет резонанс – мост может рухнуть. Вот так и мы: раздавили тут бабочек, поели баранов-мара… пардон. Поели баранов. Ничего страшного, вырастут другие. Если придет сюда тысяч пять хронодайверов и съедят всех баранов, могут войти в резонанс. Начнется ашмак-ёк… голодовка. Будут траблы. Или если я продиагностирую царя Давида, дам ему медицину и он проживет на десять лет дольше – смешаются все трэды, история изменится. Я не стану этого делать, дустум.
– Ну хорошо… а всё-таки, почему ты не хочешь рассказать нам про историю нашего мира после 2008 года?
– Я уже тебе объяснял.
– Ну, это официально. А если в частном порядке? Можно же не про всё сразу…
– А ты уверен, – он посмотрел на меня с хитрым прищуром, – что это вообще будет история вашего мира? Что вы действительно окажетесь в нем, даже когда вынырнете?
– А какого же еще, – опешил я, – ты ведь тоже оттуда, только на 60 лет позднее…
– Не совсем так, – начало объяснять он, – смотри. В вашем мире уже ведь открыли неопределенность-эффект, так? Когда есть электрон – и нет ясности, в какой точке пространства он находится. Или этот, Шрёдингер, посадил кота в ящик, не кормил-поил, и теперь никто не знает, помер кот или нет, пока ящик не откроют, да?
– Ну да, – усмехнулся я такой живодерской трактовке.
– Всё зависит от наблюдателя, – удовлетворенно кивнул он, – есть в экспериментальной истории такое положение, называется Расёмон-парадокс.
– Это по такому старому фильму, да?
– Ну да. Мы знаем, что произошло некоторое событие, но мы не знаем, как именно произошло. Мы опираемся только на показания шахидов… то есть айвитнесов… ну, свидетелей. Они рассказывают нам свои версии, каждая из них в равной мере вероятна. Всё зависит от наблюдателя.
– Но результат-то известен?
– В том фильме – да. А если он вдруг не известен? Вот смотри – сейчас в Иерусалиме, допустим, произошло некоторое событие. Я предполагаю, что царь Давид жив, а тот пастух – что нет. Пока мы не прибудем в Иерусалим, мы этого не узнаем.
– Как и Шрёдингер про своего кота.
– Именно так. Теперь смотри: мы можем предположить множество других событий. Например, что после смерти Давида его царство распадется. Или что начнется гражданская война. Или что Египет… нет, в данный период Египет не начнет инвазии. Это отпадает. Но распад царства, гражданская война или мирный переход власти – события примерно равной для нас вероятности, так?
– Да.
– И пока мы находимся в этой точке, мы не знаем, какое произойдет.
– Но в Библии написано, что…
– Да. Это взгляд наблюдателя. А если бы его не было? Ведь можно себе представить мир, где Давид живет еще десять лет, или умирает на десять лет раньше? Где его царство распадается или, напротив, становится великой империей? Где вся история вообще идет совершенно не так?
– Можно.
– Так вот, мы считаем эти миры равно возможными и потенциально существующими. Всё зависит от наблюдателя: если он попадет в такой мир, этот мир окажется существующим.
– А мы тут причем? – не понял я, – почему наш мир 2067 года и твой мир того же года могут оказаться разными?
– Ну вот смотри… – продолжал он свою лекцию, терпеливо и уверенно, как и полагается настоящему ученому, – мы находимся в некоей точке. Из нее выходит сразу пучок возможностей. Когда ты глядишь назад, ты видишь только реализованные возможности. Развитие выглядит линейным. Но когда ты глядишь вперед, ничего не ясно, возможности ветвятся на каждом шагу. Ныряя в прошлое, ты скользишь вниз по этой линии. И вынырнешь, согласно нашей теории, по той же самой линии. Но из этой точки выходят и другие линии, их бесконечно много. Если ты встретил в этой точке другого дайвера, откуда ты знаешь, по какой линии спустился он?
– Подожди… так что, у нас может быть разное будущее? Ты можешь быть из другого вероятностного мира?
– Вполне, – подтвердил он.
Я задумался… Да не то слово! Я просто впал в ступор. То есть вот рядом со мной едет вариант моего собственного будущего? Притом один из многих? У нас общее прошлое, а дальше, дальше всё зависит от наблюдателя?
Я стал расспрашивать Ахиэзера о его мировой истории вплоть до нашего с Юлькой года, и выходило, что она у нас действительно общая. В чем-то различались оценки, например, обе Мировых войны XX века он привык называть «Второй Тридцатилетней войной» или «Еврогражданской», как еще в школе в курсе европейской истории выучил, ну и что с того? У нас первую из них тоже называли то «Второй Отечественной», то «Великой» с большой буквы, то «империалистической» с маленькой, то, наконец, «Первой Мировой». А длились обе мировых войны с перерывом вместе как раз тридцать один год, и состав сторон не сильно менялся, так что, глядя из далекого будущего, как раз и выходило что-то единое, состоящее из двух таймов и перерыва между ними.
Размышления об историософии… или хронотехнологии… или нелинейной истории, как называл это Ахиэзер, настолько захватили меня, что я и не заметил, как мы подъехали к Хамату, небольшому городку на берегу Галилейского озера, где нам и предстояло заночевать.
– Ну а технически, технически-то как это получается у вас? – спросил я, наконец, – вы можете сами пробивать эти туннели во времени?
– Очень сложная, не до конца отработанная технология, – вздохнул он, – связана с риском. Мой дайв – лишь шестнадцать по счету… от первых пятнадцать три были фэйлами. То есть без всплытия. Двадцать процентов.
– Но как, как это работает?!
– Веня, ты мог бы объяснить своему далекому предку, как работает… ну, не знаю… у вас там уже были дигитал-плейеры?
– Были…
– Ты и сам не очень понимаешь технологию на уровне инженеринга, верно? Закачиваешь файл, включаешь, слушаешь. Так и тут. Я точно скажу только одно: очень, очень много энергии. Это тебе не старенькая адронная установка, тут расход совсем другой… Часто не получится. Существует квота. Вероятно, мне придется всплывать самому, и потом выяснять, можно ли вытащить вас. И на рескью опять погружаться. И это связано с риском. Никто не знает, где теперь те трое.
– И мы можем вынырнуть не по той линии? – переспросил я.
– Всё может быть, – пожал он плечами, слезая со своего ослика и резко меняя тему, – надо насыпать им ячменя, ишаки устали.
Он ласково потрепал ослика по морде, и мне стало понятно, что надеяться на чудеса будущих технологий и на избавление из будущего нам с Юлькой стоит куда меньше, чем вот этому вот ослу – на сытный ужин.
Вокруг нашего каравана уже собирался неширокий круг местных жителей. У самой морды моего смирного ослика встали двое детей лет семи-восьми. Я было подумал, что они хотят погладить и покормить длинноухого – но кто в нашем мире станет гладить троллейбус, удивляться вагону метро? Так и они не обратили на мой транспорт никакого внимания.
– Мир тебе, – вежливо поздоровался со мной мальчишка, а девочка скромно потупила глаза.
– И вам мир, – улыбнулся я.
– Ты идешь очень издалека? – спросил мальчик.
– Очень.
– Очень-очень?
– Ну да.
Девочка несмело подняла глазки и спросила:
– А драконы правда водятся в великом море? Или только так говорят?
– Я не видел, – усмехнулся я.
– Ты идешь из очень-очень далека и не видел ни одного дракона? – разочарованно переспросил мальчик, – ну может быть, какое-нибудь другое чудище?
– Я видел только людей, – ответил я, – хотя некоторые из них были похожи на чудищ.
– Да ну! – восхитились дети, – а сколько у них было ног? А голов? Рога были? Если есть рога или крылья – значит, это божество или демон. Это рассудительно пояснял сестренке мальчик, а она только отмахивалась от него, мол, сама знаю.