Нам придется выдать еще один секрет, но надо думать, что это инженеру Протасову не повредит. Если присесть в кабинете на пол, в уголок между большой печью и стеной, можно заметить по бокам одного из печных изразцов чуть видимые две дырки. В них можно вложить особые железные буравчики с загнутыми концами и аккуратно вынуть изразец. Тогда открывается, правда, небольшая, но достаточная для хранения так называемой нелегальщины камера. В этой тайной камере много кой-чего: брошюрки, гектографированные оттиски воззваний, прокламаций, листки по сбору партийных денег, письма.
Большая часть этой нелегальщины доставлялась и доставляется Протасову из Питера, Москвы, иногда даже из-за границы. Конечно, не по почте, а тайно, с верным человеком. Например, приедет какой-нибудь выписанный по рекомендации Протасова чертежник, техник, слесарь, акушерка, ну и...
Даже вот недавно за подаянием монах – не монах, странник пришел. Пыльный, истомленный; на молодом, с маленькой бородкой лице напускная святость. Влез в кабинет, перекрестился на Карла Маркса, вздохнул.
– Андрюхин вы будете? – спросил он Протасова.
– Что вам угодно?
– Вот явочка к вам.
Инженер Протасов пробежал письмо, улыбнулся, сказал:
– Садитесь, товарищ, – и на ключ запер дверь.
Странник поставил в угол посох, развязал торбу с нашитым наверху клеенчатым крестом и вручил Протасову кучу брошюр, бумаг, бумажек.
В торбе, кроме смены белья, лежали маленькие иконки, крестики, пузырьки с целебным маслицем от святых мощей, ватка от зубной боли, окатные камушки с Ердань-реки. И странник и Протасов, рассматривая все это, тихо смеялись.
– По чугунке ехал, а от чугунки четыреста верст пешком шел, вот этой самой благодатью прикрывался. Ну, попутно кой-чего внушал. В Спасском едва уряднику не отдали.
– Как на фабриках? И вообще...
Пришелец рассказал Протасову о многом. Рабочее движение в столицах, на Урале и на юге крепнет. Были забастовки, кой-где были расстрелы. Деревня тоже ожидает земли и воли. От Государственной думы ничего не ждут: разговорчики да кукиши в кармане. При дворе завелся Гришка Распутин, сибирский мужичок, конокрад. Трон шатается. Царек Никола голову теряет. Словом, вот-вот революция. Да вы прочтете свеженькую литературу, сами убедитесь...
Протасов радостно улыбался, ерошил волосы, бегал по кабинету, без конца курил.
– Михайлов в Питере?
– В нем, в нем. На Путиловском.
– А вы когда обратно?
– Не тороплюсь. Сначала по вашим рабочим попутаюсь с недельку, потом на казенный завод махну, оттуда – по железнодорожным мастерским. У меня еще три явки. А к вам завтра Александр придет, вьюнош молодой. Он у техника Матвеева будет ночевать. Вручите вьюноше сему денег, сколько есть, он завтра же и в обрат на Русь.
– Я имею передать денег четыре тысячи.
Был поздний вечер. Инженер Протасов провел странника в кухню, сказал кухарке:
– Попитайте отца Геннадия чем Бог послал. А потом бросьте ему сенничок где-нибудь, хоть в ванной, что ли. Пусть ночует.
Протасов вернулся в кабинет, до вторых петухов просматривал доставленный пришельцем материал, написал выработанным, не своим почерком несколько писем для врученья Александру и лег спать.
Отец же Геннадий аппетитно кушал в кухне, поучая женщин от Священного Писания.
Эта встреча в квартире Протасова произошла совсем недавно. Отец Геннадий провел в резиденции около недели, очаровал своей святостью Нину Яковлевну, благочестивым странноприимством которой он пользовался трое суток, орал на Прохора Петровича, стуча в паркет посохом:
– Изверг ты, изверг!.. Не печешься ты о своих рабочих... Детьми своими ты их должен чувствовать... А что ты им даешь, чем кормишь, в каких лачугах содержишь?.. Арид ты! И нет тебе моего благословенья...
– А мне и не надо, – хладнокровно ответил Прохор и, чтобы не заводить при жене скандала, ушел.
В дальнейшем судьба странника такова. Он ходил по квартирам рабочих, по избам крестьян, проповедовал «слово Божие», на чем свет стоит пушил заочно Прохора Петровича, намеками призывал рабочих к забастовке. Пристав, по приказу Прохора, схватил монаха, привел его к себе. Но отец Геннадий развел такое изустное благочестие, что Наденька не на шутку расчувствовалась, заплакала. Отца Геннадия отпустили с миром, пристав доложил Прохору, что на монаха был простой навет. Где теперь этот таинственный скиталец, инженер Протасов не знал и нам неизвестно это.
Известно же нам вот что.
Однажды в субботу, поздним августовским вечером, инженер Протасов надел макинтош, сказал Анжелике:
– Я на заседание в контору. Вернусь поздно. Не ждите, ложитесь спать.
– Ужин прикажете оставить?
– Тарелку варенцу.
Было темно. Пьяные невидимками хлопали по лужам. Протасов, проплутав с версту, остановился у недоделанного сруба и начал время от времени помигивать в тьму карманным электрическим фонариком. Выкурил папироску, зажег вторую. Кто-то крадучись стал подходить к нему. Протасов трижды мигнул фонариком. Тогда уверенной походкой приблизился к Протасову вплотную человек и тихо спросил:
– Вы, ваше высокородие?
– Как вам не стыдно, Васильев, – так же тихо ответил Протасов. – Как не стыдно?!
– Виноват... Привычка-с... Пойдемте, товарищ Протасов. Шагайте за мной смелей... Я дорогу знаю.
Пошли, хватались за плетень, чтоб не упасть в лужи, дважды перелезали изгородь, пересекли врезавшийся в жилое место клин тайги, спустились в долину небольшой речонки, свернули в глубокий распадок-балку, где был большой, на сто человек, брошенный барак. Теперь жили в нем ужи да летучие мыши. Он изредка служил пристанищем «вольного университета» (по выражению техника Матвеева) для революционно настроенных рабочих. Место глухое, безопасное.
Андрей Андреич осторожно спустился в барак, погрузившись из тьмы в тьму: лишь слабый огонек мерцал. Прихода Протасова никто не уследил: тьма мерно дышала, тьма слушала, что говорит техник Матвеев:
– Таким образом, вы видите, товарищи, к чему привела забастовка девятьсот пятого года. Это первый этап, первый пожар русской революции. Когда придет второй и последний этап, покажет будущее. Однако надо думать, товарищи, что это наступит скоро.
Матвеев говорил негромко, медленно, делая паузы после каждой фразы, чтобы дать рабочим время вникнуть в значенье слов. Голова и лицо его чисто выбриты, он мешковат, толстощек, весь какой-то пухлый. Ему тридцать лет.
– Товарищ Матвеев! – раздался голос. – Ты в прошлый раз обещал побольше рассказать, как казнили первомартовцев. С чего, мол, началось и как... Очень интересно нам.
– Сейчас, – откликнулся техник Матвеев, плюнул на концы пальцев и снял со свечи нагар. – Значит, товарищи, было дело так...
Огонек заблистал щедрей. Протасов вгляделся в лица сидевших – кто на чем – рабочих. Их было человек с полсотни. Молодые, пожилые, есть два старика – водолив с баржи и вахтенный сторож с пристани – Нефед Кусков. Ни мальчишек, ни женщин. Собрание состояло из выборных от артелей всех предприятий Громова. Отдельные беседы на работах, иной раз, под шумок, в бараках, бывали и раньше. Но такое организованное собрание выборных произошло здесь – в виде опыта – впервые. Недаром на эту ночь приглашен сам инженер Протасов. Он пользовался крепким уважением масс, хотя действовал всегда закулисно, скрытно. Однако рабочие догадывались, откуда загорается сыр-бор, и, полагая, что Протасов заодно с ними, чувствовали себя сильными, способными одолеть врага.
– В уголку сидит, в уголку сидит... Эвот, эвот он, – обрадованно зашептались рабочие, кивая в потемках на Протасова, а старик Нефед аж прослезился, тряхнул головой Протасову, с чувством сказал: «Спасибо, барин». Он произнес это тихо, совсем не надеясь, что Протасов услышит его голос, но уж так сказалось, от сердца, от души. И старик рад бы зацеловать «барина», рад затискать в признательных объятьях: видано ли, слыхано ли, сам главный инженер к ним припожаловал как отец к сынам. Ну-ну!..
А техник Матвеев говорит и говорит. Перешептыванье смолкло.
Окончив свое слово по истории революционного движения в России, Матвеев взглянул на часы, спросил:
– Нет ли, товарищи, каких вопросов? Может быть, есть неясности в моей беседе? Спрашивайте. Потолкуем...
– Вопросы, конечно, есть, – сказал молодой слесарь Петр Доможиров, самый прилежный ученик тайного просветительского кружка, – Ну, их пока что в сторону, время терпит. А вот мы видим личность Андрея Андреича. Кроме того, знаем, зачем сюда пришли. Нам бы желательно выслушать товарища Протасова.
– Просим! Просим!.. Жалаим! – раздались необычные хлопки в ладоши, многие рабочие не понимали их значения, но тоже стали хлопать. Все зашевелились, завздыхали, сплошная улыбка прошла по лицам.
Протасов говорит возле огарка, стоя:
– Товарищи! Значение забастовок у нас и на Западе, то есть среди заграничных товарищей-пролетариев, разъяснил вам товарищ Матвеев. Забастовки – орудие верное, но убийственное для хозяина только в том случае, когда у бастующих рабочих есть между собою единодушная поддержка друг друга, крепкая дисциплина, непоколебимое стремление добиться своего. А кроме того, нужны, товарищи, деньги на жизнь. За границей существует для этого специальный забастовочный фонд, капитал. У вас же такого капитала нет, да и быть не могло. Правда, я и некоторые мои товарищи могли бы оказать вам кой-какую поддержку, ну, скажем, тысяч пять. Но ведь это пустяки, этой суммы не хватит даже на неделю.
– Да на неделю-то у нас как-никак жратвы хватит! – возбужденно закричали рабочие. – Из бабенок вытрясем, все закоулки обшарим! А другую неделю и не жравши просидеть можно.
– Тише, товарищи, тише!
– А на третью неделю хозяина за горло, да и кровь сосать...
– Товарищи! – звонко оборвал шум инженер Протасов. – Насилий никаких! Это первое условие. Мы в одиночку революцию поднимать не можем – кишка тонка. Иначе... Вы знаете, что вам может угрожать?