В темпе пересек каменный мешок подземелья, автоматически отметив, что рядом со свинцовым пятном его женушки мерцает чей-то тускло-серый огонек. Очень близко мерцает, очень. Практически вплотную.
Ах ты, моя лапушка! Так тоскует, так тоскует по больному мужу, что вполне заслужила звание потаскухи.
Ну да фиг с ней, едем, вернее – летим, дальше.
Кай еле слышно ахнул, вырвавшись из крысиной норы на волю – он успел отвыкнуть от бескрайности мира на поверхности, от неимоверного количества огоньков всех размеров и видов (птицы, звери, иногда, очень редко – люди, забредавшие в лес на охоту или за грибами).
Так, ставим блок и медленно, методично начинаем сканировать пространство. Не все, разумеется, а только в направлении дома, где живет его семья. Его настоящая семья.
Дальше, дальше, еще дальше. Ну же, ну! Кай почувствовал, как по вискам заструился пот, в голове постепенно нарастал гул, от напряжения затошнило, а в месте травмы заворочался колючий болезненный комок.
Но до сознания Михаэля он так и не дотянулся… Может, слишком рано? И Помпон еще спит? Хотя нет, его малыш вовсе не любитель валяться в кроватке до обеда, топот босых ножек горохом рассыпается по полу с семи утра, а то и с шести. А сейчас уже девять.
Слишком далеко все-таки, слишком…
Кай уже собрался прекратить сканирование и вернуться сюда – скоро должны явиться маменька и женушка, но в этот момент почувствовал сначала недоверчивое, а спустя мгновение – взорвавшееся диким восторгом: «Хозяин?!»
«Да, Лок, да, это я».
И ярко-синий огонек смешно запрыгал и закрутился на месте, выдавая в пространство волны счастья и безумной радости. Кай почти видел, как скачет его пес, несолидно, по-щенячьи, взлаивая от переполнявших зверя эмоций.
Минуты две связных мыслеформ не было, только невразумительные отрывки. А потом огонек угомонился и начал стремительно приближаться:
«Я бежать! Я скоро! Пусть огонь, пусть больно! Я быть рядом! Всегда!»
«Постой, Лок, погоди!»
«Нет! Я скучать! Я рядом!»
Все ближе, ближе, ближе, через полчаса этот мохнатый дуралей примчится к его, Кая, личному выходу из пещер и рванет внутрь, к хозяину, к другу.
И обязательно нарвется на Брунгильду. И снова попытается вцепиться в горло той, кто причинил вред самому главному существу в его жизни.
И на этот раз та тусклая серость, что ублажает сейчас будущую Мать Нации, окажется более меткой…
«Лок, стоять!»
Мысленный окрик был таким сильным, что едва не сбил пса с ног. Лок резко затормозил и недоуменно склонил лобастую голову к плечу:
«Хозяин сердитый?»
«Да».
«Но почему? Лок плохой?»
«Лок хороший. Только разучился слушаться хозяина».
«Я быть рядом?»
«Нет».
«Почему? Я скучать, я очень скучать! Я не нужен хозяин?»
«Нужен, очень нужен, но живой. А здесь опасно».
«Я скучать. Мальчик скучать. Старик скучать. Отец Лок скучать. Все плакать. Мальчик болеть. Сильно болеть. Долго болеть».
«Что?! Мой сын болен?! Что с ним? Где он?»
«Дом. Мальчик дом. Он уже здоровый. Был больной, теперь здоровый. Только плакать. Много плакать».
Михаэль, родной мой! Эмпат мой маленький! Ты, наверное, почувствовал боль отца и не выдержал. Ничего, сынок, папа скоро придет! Очень скоро.
А пока…
«Лок, возвращайся домой. Попытайся успокоить моего сына. Он должен тебя понять».
«Мальчик понимать меня. Я понимать мальчик. Как тебя».
«Ну вот и отлично! Передай ему, что я в порядке, я вернулся. И очень скоро приду к вам. Сможешь?»
«Да».
«Тогда беги! Так быстро, как только сможешь!»
«Ты остаться с нами? Ты не исчезать больше?»
«Никогда! Никто и никогда больше не разлучит нас».
«Я рад! Я побежал».
«До встречи. И запомни – к пещере не приближаться! Здесь опасно. Тебя хотят убить».
«Я знать. Женщина. Она пахнуть смерть. Она делать плохо хозяин».
«Ну вот, ты и сам понимаешь. Подходить можешь вот на такое расстояние, как сейчас, я услышу тебя. Но если не позову, значит, занят. Беспокоиться не надо. Все-все, беги, мне пора».
Синий огонек мгновение оставался на месте, а потом так же стремительно, как приближался, начал удаляться.
А Кай облегченно вздохнул и открыл глаза – получилось! Он нашел своих. Лок передаст радостную новость Михаэлю, а малыш скажет Степанычу. Небось за эти два месяца Помпошка еще лучше говорить научился!
Интересно, а сколько он так просидел? Часы остались в спальне, но, судя по густому пару, заполнившему помещение ванной, «бродил» он неслабо.
И чувствует себя так, словно в каменоломне часок киркой помахал.
Ничего, сейчас под контрастный душ, смоет с себя накопившуюся усталость и – вперед. На сцену. Претворять в жизнь утверждение Уильяма нашего, понимаешь, Шекспира. Насчет того, что жизнь – театр, а люди в ней – актеры.
Тем более что к его апартаментам приближаются сейчас два главных действующих персонажа его пьесы – Грета и Брунгильда. Быстро так приближаются, словно…
Они что, бегут, что ли? Ох ты, наверное, он торчит тут непозволительно долго, и видеонадзиратели всполошились. И передали свою заполошенность выше по инстанции.
Кай в темпе смыл пену с тела, выключил воду и, загудев что-то невразумительное, начал вытираться. Тщательно так, не спеша. До тех пор, пока в дверь ванной не забарабанили (кстати, очень хорошо, что они не сняли внутренние щеколды с дверей туалета и ванной, а ведь вполне могли).
– Кай! – О, Грета солирует, как всегда, а крошка Бру – на бэк-вокале. – Кай, с тобой все в порядке?
– Да-а-а, – побольше удивления в голос и чуточку капризного недовольства в качестве приправы. – А ты зачем идти так рано? Я тока встал! Я мыл!
– Ты встал уже час назад, и все это время торчишь в ванной!
Ох, и ни фига ж себе! Целый час! Надо впредь с собой часы брать и включать таймер, никакой кретин не станет торчать в ванной подолгу ежедневно, а то и несколько раз в день.
– Я мыть! Весь мыть! И волосы помыть, и ручки, и ножки, и животик, и…
– Все-все, хватит перечислять! – А забавно наблюдать, как Грету напрягает увлеченность умственного инвалида собственными гениталиями. – Выходи поскорее, пора завтракать.
– Мням! – жизнерадостно проорал Кай. – Я любит есть!
– Вот и отлично, мы сейчас позавтракаем все вместе – ты, я и твоя жена, Брунгильда. Она тоже здесь.
– Ура! Я хотет ее челювать! Я сичас! Я быстро!
И Кай с топотом начал носиться по ванной, периодически роняя шкафчики и тумбочки. Не забывая при этом возбужденно трубить:
– Челювать-обнимать-трогать! Челювать-обнимать-трогать!
– Ой, я же забыла! – Голоса «его» женщин отдалились от двери ванной, но Кай все равно видел, как Брунгильда с трудом заталкивает внутрь, поглубже, рвущееся наружу отвращение, довольно неуклюже маскируя его озабоченностью. – Мне вчера вечером папа звонил, просил в десять тридцать быть в скайпе. А сейчас уже десять двадцать.
– Что за срочность? – Ага, Грета явно недовольна. – Первый совместный завтрак с мужем, а ты убегаешь! Так он не скоро к тебе привыкнет, милочка!
– Вы думаете? – Слышно было, что Брунгильда колеблется – она тоже уловила отрицательную реакцию свекрови.
Нет уж, увольте, сидеть за одним столом с этой снежной жабой – вредно для его пищеварения.
Кай криво надел махровый халат, завязал пояс так, чтобы всем казалось – он вот-вот развяжется и обнажит все, что под халатом, – и, открыв щеколду, пулей вылетел из ванной.
– Челювать-обнимать-трогать!
Так, все как вчера: губы трубочкой, слюны побольше, глаза косят, только шаловливые ручонки надо добавить. К примеру, за грудь ухватить. Вот за эту, левую. И побольнее.
– Ай! – Отлично, она не только завизжала, а еще и по руке его шлепнула.
Надо обидеться. Причем сильно. Оттолкнуть женушку со всей дури и заныть:
– Пахая! Злая! Зачем бьеся? Ы-ы-ы-ы!
– Ладно, Брунгильда, можешь идти, – раздраженно проговорила маменька. – Передавай привет отцу. Потом расскажешь мне, что он хотел.
– Обязательно! – пробурчала основательно помятая красотка, поднимаясь с пола.
Глава 21
Для целостности кретинского образа надо было и за едой вести себя соответствующе: есть по большей части руками, роняя крошки, чавкая и рыгая. И это для Кая было, пожалуй, самым неприятным в лицедействе. Стоило на мгновение отвлечься, как годами отработанный алгоритм действий тут же перехватывал управление телом на себя и тянул руки к ножу и вилке, бросая при этом осточертевшую ложку. Или заставлял брать салфетку, чтобы промокнуть губы.
Когда Кай трапезничал один, все эти промахи большого вреда принести не могли – сидевший в комнате видеонаблюдения диспетчер вряд ли брал уроки хорошего тона в школе мажордомов Букингемского дворца. Это во-первых. А во-вторых, в целом поглощение пищи выглядело приемлемо – Кай вовремя спохватывался, и тогда чавканье становилось более мощным, а отрыжка напоминала рев геликона. Неопрятно, смешно, противно – кому как, в зависимости от жизненных приоритетов.
Но когда Грета изъявляла желание разделить завтрак или обед с сыном, приходилось постоянно контролировать себя и, мысленно чертыхаясь, размазывать еду по лицу, не попадая с первого раза ложкой в рот. А еще – ронять пищу на скатерть, переворачивать чашку с кофе, лезть в розетку с джемом пальцами, а потом со смаком их облизывать. В общем, свинячить с максимальной отдачей.
Вызывая у матушки изжогу и тошноту.
Ну да, ему самому было неприятно от разыгрываемого спектакля, но все это только ради того, чтобы такие «семейные» трапезы случались как можно реже.
– Ну что же, Кай, – через силу улыбнулась мать, допивая кофе, – ты молодец. Ешь самостоятельно, кормить тебя не надо.
– Ага, – рев геликона, – я уже башой.
– Большой, большой. А большие мальчики обычно ходят в школу.
– Зачем?
– Учиться.
– Это как – учица?
– Это значит – узнавать новое.
– Зачем?