[121] у этого самого Ричарда, однако есть подозрение, что Шекспир переусердствовал, отвечая на этот запрос, и существенно сгустил краски.
Не исключено, что драматург в процессе работы над историческими хрониками ощутил потребность «поляризовать» систему персонажей своих произведений и начал с темного полюса, который заведомо притягательнее светлого. Ричард был идеальным кандидатом в злодеи: сама природа отметила его зловещими и отталкивающими знаками с рождения, сделав изгоем и «белой вороной» на фоне привлекательных братьев. Известно, что его брат и соперник в борьбе за престол Эдуард IV обладал выдающимся для того времени ростом, шесть футов и дюйм, более ста восьмидесяти сантиметров, и вообще слыл ловеласом (Шекспир неоднократно подчеркивает это в хрониках). Историки полагают, что Ричард обладал средним телосложением и не особо выраженными физическими недостатками (имел нарушение осанки, а не горб). Что касается характера и поступков, то здесь Шекспир вообще взял себе полную волю и вывел герцога в одноименной пьесе кровавым убийцей и деспотом. Самое известное его злодеяние (которое до сих пор оживленно обсуждается специалистами в попытках реконструировать события и узнать истину) – это убийство двух малолетних племянников, вставших между Ричардом и вожделенным престолом. Сыновья Эдуарда IV действительно попали в Тауэр по приказу дяди и больше никогда не появлялись за его пределами, но был ли их палачом сам Ричард или какой-нибудь обделенный властью Ланкастер, остается загадкой по сей день. Многие историки считают Ричарда непричастным к этому жестокому злодеянию. Шекспир же не смог пройти мимо столь «сценичного» сюжета, так логично продолжающего тему детоубийства, затронутую в «Генрихе VI» (3).
Цикл пьес о «Генрихе VI», его врагах и преемниках, не исчерпал для Шекспира и его зрителей интерес к историческим хроникам. Драматург неоднократно возвращался к этому жанру на протяжении своего творческого пути: после небольшого перерыва, посвященного сочинению комедий, работе над циклом сонетов и первым опытам в жанре трагедии, Шекспир начинает сочинять еще один цикл исторических пьес, выросший в итоге в тетралогию: она была посвящена предкам злополучного Генриха VI – его деду Генриху IV (две одноименные хроники), отцу («Генрих V») и двоюродному деду, столь же неудачливому и слабому правителю Ричарду II. Особняком стоит хроника «Король Джон», не примыкающая ни к одному из исторических циклов, – она повествует о периоде правления Иоанна Безземельного (1167–1216), родного брата и наместника Ричарда Львиное Сердце (1157–1199). Эта пьеса считается одной из слабейших работ у Шекспира; при жизни она не ставилась.
Одной из последних исторических пьес (и, возможно, вообще драм) Шекспира была хроника о Генрихе VIII, которую он отважился представить публике только в конце своей драматической карьеры, через десять лет после смерти Елизаветы (она показана в пьесе новорожденной крошкой, которая появляется в сцене собственных крестин). Вероятно, Шекспиру принадлежит менее половины текста этой хроники – соучастие в ее создании молодого драматурга Джона Флетчера сейчас считается доказанным (по традиции, этой деталью объясняют художественную слабость пьесы). Ее постановка в 1613 году наделала много шума, но не из-за скандального сюжета или вольной трактовки описанных событий, а в самом буквальном смысле. Во время премьеры в театре «Глобус» выстрел пушки спровоцировал пожар, и деревянное здание сгорело дотла. Трудно придумать более эффектный жест для завершения драматической и писательской карьеры![122] Драматург невольно сжег за собой мосты (причем в пламени пожара, скорее всего, сгорели рукописные оригиналы его сочинений).
Если Шекспир и написал что-то после «Генриха VIII», то это была еще более беспомощная комедия «Два благородных родича»[123], которую литературоведы предпочитают записывать в dubia или вообще игнорировать. Некоторые исследователи считают, что Шекспир не только закончил свою карьеру комедией, но и начал с нее (а не с хроник). Путь к популярности посредством написания комедий был в елизаветинском театре более простым, чем погружение в запутанное национальное прошлое, – публика во все времена любила посмеяться, а в конце XVI века нуждалась в этом, возможно, острее, чем когда-либо.
5. «Забудем все свои тревоги в пирах, веселье, шумном торжестве»[124]
Несмотря на присущую комедии «легковесность» и беззаботность, она обладает весьма древней историей в западноевропейской литературе, притом не менее богатой, чем у ее неизменно печальной и серьезной сестры – трагедии. Покровительница комедии, древнегреческая муза Талия, «заведовала» также пасторальной поэзией, и в изображении живописцев чаще всего представала в образе полуобнаженной юной девушки с маской или другими эмблемами[125] комического жанра в руке. В эпоху Античности у нее было немало поклонников и служителей, в число которых входили такие выдающиеся авторы, как Аристофан, Плавт, Теренций. Аристотель не слишком высоко оценивал комедию, отказывая ей в облагораживающей силе катарсиса[126], присущего трагедии. «Комедия же, как сказано, есть подражание <людям> худшим, хотя и не во всей их подлости, ведь смешное есть <лишь> часть безобразного. В самом деле, смешное есть некоторая ошибка и уродство, но безболезненное и безвредное: так, чтобы недалеко <ходить за примером>, смешная маска есть нечто безобразное и искаженное, но без боли»[127]. Во времена Аристотеля комедия считалась низким жанром и вполне соответствовала представлению о нем – рассказывала о злоключениях простолюдинов, рисовала самые низменные пороки, говорила грубым, просторечным языком. В этот период в ней еще явственно ощущалась связь с ее «генетическими предками» – фаллическими песнями[128], прославлявшими плодородие, поэтому комедия Античности не могла существовать без скабрезных шуток, сквернословия и разного рода непристойностей. Даже введение Аристофаном политической проблематики и сатиры не изменило ее характер и стилистику.
Римские комедии зачастую представляли собой переделку греческих пьес, хотя произведения ведущего римского комедиографа Плавта (254–184 до н. э.) выделялись оригинальным характером, сюжетами и атмосферой. Двадцать пьес Плавта и шесть пьес Теренция пережили самые темные времена средневекового невежества и ханжества, насаждаемого католической церковью, и, будучи изолированными от своей родной среды – театра, – продолжали существовать как образцы латинской словесности и тексты для чтения в учебных заведениях. Есть все основания полагать, что Уилл Шекспир и его одноклассники штудировали фрагменты или целые пьесы Плавта в школе, так что римский комедиограф оказал на будущего драматурга определенное влияние.
В Средние века судьба античного театра, особенно трагедии, складывалась весьма печально – церковь активно противодействовала языческой форме искусства, противоречащей самому духу христианской религии с ее установкой на аскетизм, подавление плотского начала и преодоление чувственных соблазнов. Однако дух античной комедии, ее атмосфера стихийного, безоглядного, почти исступленного веселья не могли раствориться без остатка в круговороте запретов, правил, ограничений. В Европе продолжали существовать наследники древнегреческих мимов (акробаты, жонглеры, гистрионы), которые развлекали публику буффонадой, импровизацией и пластическими номерами. Дух лицедейства и игры вырывался на свободу во время разрешенных церковью празднеств, особенно во время пасхальных или рождественских каникул. Городские площади, паперти, сами улицы превращались в подмостки для комических представлений, приправленных немалой долей непристойности. Бродячие актеры разыгрывали перед зрителями соти и фарсы во Франции, фастнахшпили в Германии, интерлюдии и моралите в Англии. Эти жанры средневековой драмы объединяли высокая степень аллегоризма, тривиальный, зачастую затертый от частого употребления дидактический посыл, примитивный, вульгарный комизм; вместо персонажей фигурировали застывшие типажи, унаследованные еще от античных авторов.
Из этого ряда несколько выбивалась более поздняя и более развитая итальянская народная комедия, которая строилась на импровизации, наборе масок и буффонаде[129]. Комедия дель арте не имела фиксированного сценария и опиралась на ограниченный набор «бродячих» сюжетов, пришедших в драму из городской литературы (фаблио, анекдотов, новелл) или из латинских источников, с которыми итальянская литература была связана в силу языкового родства. Авторская драма («комедия эрудита») в Италии появилась позже, чем комедия масок, в начале XVI века, ненамного опередив английскую ученую драму.
До того как в Англии возникла авторская драматургия, зрители вынуждены были довольствоваться интерлюдиями и фарсовыми сценками в исполнении бродячих актеров. С авторской комедией англичане не были знакомы вплоть до середины XVI столетия, когда возросший уровень образования позволил сочинителям начать адаптировать античные пьесы для елизаветинской сцены, а публике – ценить эти эксперименты по достоинству и получать удовольствие от комизма более высокого уровня, чем могли предложить средневековые фарсы. Датой рождения английской комедии считается 1552 год, когда школьный учитель Николас Юдолл (1504–1556) написал свою первую (и, по всей видимости, единственную) комедию «Ральф Ройстер-Дойстер», во многом опиравшуюся на мотивы и образы из пьес античных авторов (Плавта и Теренция). Вероятно, комедия предназначалась для постановки школьной или студенческой труппой, хотя сведений об этом не сохранилось. В 1566 году пьеса Юдолла была опубликована и в печатном виде получила определенную известность.