Зрителям третьей ранней комедии Шекспира, написанной по мотивам произведения Плавта «Менехмы», не приходилось решать по ходу пьесы такие сложные нравственные вопросы и давать оценки неоднозначным поступкам героев. В отличие от «Двух веронцев», построенных на романтической фабуле, «Комедия ошибок» является чистым фарсом – комедией положений, где источником смешного служит нелепое стечение обстоятельств. «Укрощение строптивой» тоже обычно относят к фарсовым комедиям, однако она обладает более сложной структурой и стилистикой, чем подразумевает эта разновидность жанра.
В 1585-м – за несколько лет до переезда в Лондон – Шекспир стал многодетным отцом: его жена родила близнецов. Появление на свет двойни в елизаветинские времена было настоящим чудом: в силу низкого уровня акушерства и навыков родовспоможения даже обычные роды были настоящей лотереей для матери и ребенка, а шансы близнецов родиться в срок и выжить были очень малы[153].
Вероятно, Шекспир был очень впечатлен этим двойным везением (что не помешало ему вскоре покинуть свое разросшееся семейство ради лондонских театральных подмостков) и косвенно выразил свои чувства по этому поводу как минимум дважды: в «Комедии ошибок» и «Двенадцатой ночи». Впрочем, и без биографической привязки мотив близнецов мог вдохновить сочинителя и впечатлить его публику. Как любая аномалия – а к таковым в Средние века причислялись подчас совершенно безобидные и привычные для нас вещи, – близнецы одновременно и пугали, и притягивали. Сам факт наличия у человека двойника наводил на мысли о колдовстве и вмешательстве сверхъестественных сил, поэтому к близнецам относились с опаской и некоторой долей подозрительности[154].
Впрочем, у Шекспира не было времени и возможности погрузиться в изучение феномена близнецов на примере собственных детей: вскоре после их рождения он уезжает в Лондон и свою семью в Стратфорде навещает – если вообще там бывает – очень редко. К тому моменту, когда немолодой драматург возвращается на родину, Хэмнета уже давно не было в живых (он умер от чумы в возрасте одиннадцати лет), а Джудит была девушкой «на выданье», причем уже не слишком юной. Замуж она вышла в год смерти своего отца, в феврале 1616-го, когда ей было около тридцати лет – больше, чем ее матери, чье позднее замужество столько раз обсуждалось историками и биографами Шекспира. Можно сказать, что драматург знал о жизни близнецов, степени их привязанности друг к другу и особенностях взаимоотношений немногим больше, чем любой другой писатель его времени. Выбор сюжета для его «Комедии ошибок» был продиктован скорее потребностью в оригинальной, неизбитой теме, содержащей богатый потенциал забавных ситуаций и поводов для смеха и – желательно – не связанной с романтическими мотивами, потому что их он уже щедро использовал в других своих дебютных комедиях.
Творческий метод Шекспира – и особенности его дарования – требовали от него изыскивать какую-то отправную точку, импульс для дальнейшей работы фантазии, обретаемый обычно во внешнем материале, не столько жизненном, сколько литературном. Сюжеты практически всех его пьес указывают на внешние источники, будь то английский перевод итальянской новеллы, пересказ древней летописи или пьеса другого драматурга, попавшая в поле зрения Шекспира. Он мог бы с полным правом подписаться под словами, автором которых считается Мольер: «Я беру свое добро там, где нахожу». Подобно царю Мидасу из греческого мифа, Шекспир своим прикосновением превращал в золото почти все, за что брался. Так, из довольно скучной и затянутой поэмы Артура Брука о печальной судьбе юных влюбленных[155] получилась самая известная в западном мире трагедия «Ромео и Джульетта», а жизнеописания древних греков и римлян, доступные в то время только ученым, под пером Шекспира ожили и превратились в захватывающие истории о жизни и смерти Юлия Цезаря, Антония и Клеопатры, Гая Марция Кориолана.
В случае с «Комедией ошибок» чуда не произошло. Молодой драматург, только начавший свое восхождение к вершинам славы и остро нуждавшийся в новом материале, обратился к пьесе Плавта[156], которую должен был знать еще со школьных времен, поскольку программа учебных заведений даже в провинции не обходилась без произведений этого автора. Древнеримская комедия строилась на путанице, возникшей из-за разлученных в детстве близнецов, которые выросли в разных городах. «Менехмы» были чистым фарсом, комедией положений, лишенной сатирического или назидательного оттенка. Шекспир в целом сохраняет это настроение веселой неразберихи в своей пьесе, однако, описывая злоключения Антифола Эфесского, все же не может удержаться от трудноуловимой нотки морализаторства: один из братьев с некоторым легкомыслием относится к брачным обетам, что вызывает постоянные упреки его супруги. В оригинальном тексте мотив супружеской неверности имел более выраженный характер и усугублял атмосферу всеобщего хаоса, поскольку один из братьев запутался в отношениях с женой и любовницей. Шекспир не уточняет степень супружеской неверности Антифола, зато не упускает возможность напомнить ревнивым женам в лице Адрианы о недопустимости постоянных попреков и подозрений: «Вредней, чем псов взбесившихся укусы, / Ревнивых жен немолкнущий упрек!»[157].
С образом второго брата – Антифола Сиракузского – в действие вводится отсутствующая в римском источнике романтическая линия: он влюбляется в сестру жены своего близнеца, что добавляет сюжету пикантности и комизма. В ответ на страстные излияния прекрасная свояченица Антифола стремится воззвать к здравому смыслу и добродетели «изменника», хотя сама испытывает к нему необъяснимое и противное ее целомудренному характеру влечение. Учитывая, что Шекспир решил усложнить и окончательно запутать сюжет пьесы добавлением еще одной пары разлученных близнецов – слуг, также выросших в разлуке и носивших одинаковые имена, – остается лишь гадать, что удержало его от превращения пьесы в торжество хаоса и неразберихи, сделав еще и сестер (жену одного Антифола и возлюбленную второго) двойняшками. У современников «Комедия ошибок» не имела особого успеха – сохранилась информация лишь об одной из ее постановок при жизни автора, в 1594 году. Настоящая популярность пришла к этой пьесе только в XX веке, когда сценаристы сентиментальных драм и телесериалов в поисках душещипательных сюжетов по достоинству оценили драматический потенциал мотива разлученных в детстве близнецов.
Первые три комедии Шекспира, независимо от порядка их написания, интересны прежде всего как страница его творческой эволюции и свидетельство жанровых и тематических поисков молодого сочинителя. Все эти пьесы демонстрируют попытки Шекспира найти свой путь в драматургии, преодолевая ученическую незрелость, несамостоятельность, хотя бы и посредством не слишком удачных экспериментов. Ранние комедии, которые критики часто обходят недоуменным молчанием – как свидетельство неудач блистательного автора, – были ему все же необходимы, чтобы «набить руку» и найти контакт с требовательной столичной публикой, которую не заманишь в театр одними фарсовыми перебранками слуг или воздыханиями томных влюбленных на манер итальянских комедий. Шекспир интуитивно нащупал свой «рецепт» удачной комедии, который продолжал совершенствовать еще несколько лет[158]. В него входили добротный литературный источник, хорошо поддающийся переработке, обилие каламбуров самого разного уровня – от изысканных «ученых» острот до оговорок неотесанных простолюдинов, – набор шутов всех видов и присутствие неизменной романтической линии, которая превращала самый грубый фарс в утонченную лирическую комедию.
6. «Твои стихи текут, волнуя чувства»[159]
Бурный взлет шекспировской карьеры, подаривший елизаветинским зрителям не менее пяти свежих и оригинальных, пусть и не всегда «отшлифованных» пьес, был прерван весьма печальными обстоятельствами, которые еще не раз будут нарушать творческие и личные планы драматурга. В 1592 году в Лондон пришла очередная эпидемия чумы, своими масштабами превосходившая недавние вспышки. Театры оказались закрыты почти на два года, актеры разъехались по вынужденным гастролям или просто остались без работы. Но Шекспир был очень деятельным (и, вероятно, оптимистичным человеком), потому что моментально нашел новое русло для своей творческой энергии: он временно переквалифицировался в лирика. Современному читателю непросто уловить разницу, но в елизаветинскую эпоху человек, сочинявший для сцены, не считался поэтом, даже если он писал драмы в стихотворной форме.
Впрочем, стихотворцев, не задействованных в театре, в ренессансной Англии тоже хватало: как и театр, лирическая поэзия переживала время расцвета, невиданного до тех пор. Еще при Генрихе VIII, который покровительствовал поэтам и сам слыл не лишенным таланта сочинителем[160], небосклон английской литературы озарился целым созвездием талантливых поэтов. Самыми яркими светилами в этой плеяде были Томас Уайетт (1503–1542) и Генри Говард, граф Сарри (1517–1547). Первый из них способствовал проникновению в английскую литературу такого популярного жанра, как сонет, второй превратил итальянскую версию сонета в английскую, изменив схему рифмовки и композицию стихотворения.
История сонета в западноевропейской литературе динамична и полна знаменитых имен и драматичных поворотов. Возникнув на заре эпохи Возрождения в Сицилии, этот жанр стремительно распространился в Италии, став своего рода визитной карточкой как болонской поэтической школы, так и «сладостного нового стиля» – течения во флорентийской литературе, к которому принадлежал молодой Данте.