[99], он дал прощальный ужин офицерам своего батальона в ресторане Армантьера, и адъютант Гибб, по-видимому, выразил общее настроение, когда записал: «Я думаю, что все присутствовавшие в зале воспринимали отъезд Черчилля как настоящую личную утрату». От Бангалора до Претории немало офицеров уже испытали такое чувство, провожая Уинстона Спенсера Черчилля, такой уж это был притягательный человек, что умел не только превосходно сражаться, но и заводить друзей…
Однако в Лондоне в начале мая 1916 г. многие политики не замечали его присутствия, и тем охотнее, чем ближе к вершине власти они стояли… Депутат-ветеран по-прежнему не давал им топтаться на месте, и своды палаты общин скоро содрогнулись от его анафем и проповедей: надо вернуть домой в Англию мастеров оружейных заводов и верфей, ушедших на фронт добровольцами, чтобы ковать оружие победы; во Франции они всего лишь пушечное мясо… Чтобы парировать угрозу нападения германских подводных лодок, следует собирать суда в конвои под надежным эскортом. Он предложил вернуться к планам наступательных операций в тылу врага – на Ближнем Востоке и… на Балтике. На фронтах во Франции и Бельгии также предстоит принять массу неотложных мер: улучшить освещение в траншеях, построить легкую железнодорожную сеть для быстрого снабжения передовой, раздать стальные каски всем солдатам, избавиться от возмутительной системы, при которой некоторые части не вылезают из окопов, тогда как другие их вблизи не видели, начиная с высших офицеров, облюбовавших замки в тылу, где они проводят время, навешивая друг другу медальки. «Их высокопревосходительства, – призывал Черчилль, – должны быть там, где опасность и смерть». Господство в воздухе, имевшееся у британцев в начале войны, было упущено по небрежности и халатности, но: «Ничто не мешает нам все исправить. Никто не препятствует нам вернуть наше превосходство в воздухе, кроме нас самих». Он достиг вершин красноречия, убеждая членов правительства освободиться от влияния военных советников и отказаться от самоубийственных атак на Западном фронте, тем более что он прекрасно знал, что Хейг готовит еще одну, на Сомме… Наступления на суше, по его мнению, не должны предприниматься прежде, чем будут достигнуты материальное превосходство, численный перевес и… некоторые новые виды вооружения.
Достопочтенного и доблестного[100] депутата от Данди обычно слушали в тишине, лишь изредка нарушаемой свистом и глумливыми выкриками противников и довольно часто – ответными выпадами министров, стоявших друг за друга горой. Практически все его предложения по ведению войны (от морских конвоев до ротации войск на передовой) не принимались во внимание, равно как и предупреждения о пагубности преждевременных наступлений. 1 июля 1916 г., в первый же день наступления на Сомме, потери британской пехоты составили двадцать тысяч убитыми и шестьдесят тысяч ранеными… Видя это и не имея возможности вмешаться, Черчилль испытывал душевную боль, близкую к физической. «Для него было мукой, – напишет позже его друг Макс Эйткен, – видеть, как менее способные люди, по его мнению, плохо справлялись с делами». 15 июля Уинстон написал брату Джеку: «Хотя моя жизнь вполне благополучна и изобилует роскошью, я с каждым уходящим часом содрогаюсь от боли при мысли, что я не могу ничего стоящего предпринять против немчуры». Десятью днями ранее в письме к Арчибальду Синклеру он с грустью и без особой скромности признавался: «Я не хочу министерства, только все бразды управления войной… Я глубоко расстроен, так как не могу применить мои таланты, ну а в существовании последних нисколько не сомневаюсь».
Зато сомневались другие. У консерваторов его безжалостно преследовали Бонар Лоу, Бальфур, лорд Дерби и лорд Керзон; вожди либералов, такие как Асквит и Ллойд Джордж, старательно избегали оказывать ему поддержку. Выступления Черчилля в парламенте или на публике часто прерывались криками: «И как там Дарданеллы?»; он в конце концов осознал, что не сможет заставить прислушаться к его словам, не открыв широкой общественности всю подноготную этой истории. 1 июня по просьбе многих депутатов Асквит согласился опубликовать документы, касающиеся несчастливой экспедиции, ведь если бы он отказался, создалось бы впечатление, что ему есть что скрывать – а это именно так и было: разве провал Дарданелльской операции не стал в значительной степени следствием его полной некомпетентности в военных вопросах и его манеры управлять правительством как философическим дискуссионным клубом? Вот почему уже через месяц Асквит одумался и заявил депутатам, что документы не могут быть преданы огласке, так как это «противоречило бы национальным интересам». Его правительство только что пережило три острых политических кризиса: волнения в Ирландии[101], закон о всеобщей воинской повинности (принятый двумя месяцами ранее) и недавнее Ютландское сражение, ставшее одновременно тактическим поражением, стратегической победой и политической катастрофой в силу некомпетентности лорда Бальфура[102]. Асквит справедливо считал, что его правительство не вынесет четвертого, так как неизбежно вскрылась бы немощь руководства, проявленная при проведении Дарданелльской операции. У депутатов попытка пойти на попятный вызвала бурю негодования, и Ллойд Джордж нашел компромиссное решение, предложив назначить комиссию для парламентского расследования.
Черчилль предпочел бы, чтобы все документы стали достоянием общественности, но следственная комиссия из восьми высокопоставленных лиц под председательством лорда Кромера показалась ему равноценной заменой: можно было рассчитывать на непредвзятость, Уинстону даже предложили лично дать показания. Однако в этот момент произошел новый театральный поворот: корабль, на котором лорд Китченер отправился в Россию, подорвался на мине и затонул, унеся на дно всех, кто был на борту. В пучинах вод погиб один из главных виновников поражения на Галлиполи… Осиротевшее Военное министерство возглавил Ллойд Джордж, что для британской армии было скорее хорошей новостью, хотя новый министр тоже позволил захомутать себя апологетам войны на изнурение. Для Черчилля же затеплился лучик надежды: быть может, ему отдадут освободившееся Министерство вооружений? Новое разочарование: портфель достался Эдвину Монтегю, и Уинстон вернулся к своему одиночеству, пытаясь найти утешение в рисовании пейзажей[103], подготовке к докладу на следственной комиссии и в нескольких речах, которые никто не слушал. Впрочем, одиночество Черчилля было всегда относительным. У него имелись верные и деятельные друзья во всех партиях, даже среди тори: Макс Эйткен, Ф. Э. Смит и даже сэр Эдуард Карсон, забывший все разногласия по ирландскому вопросу. Кроме того, Черчилль заслужил себе как на фронте, так и в парламенте солидную репутацию военного человека, и все больше офицеров, солдат, моряков, чиновников, инженеров и техников с оружейных заводов доверительно делились с ним увиденными недостатками, слабостями и скандальными просчетами в организации и ведении военных действий. Их примеру следовали и некоторые министры… Именно так Черчиллю стало известно в начале сентября, что Хейг, отчаянно пытавшийся вернуть инициативу посреди кровавой бойни на Сомме, готовится применить несколько имевшихся в его распоряжении танков. Для Черчилля это стало бы катастрофой, ведь без малого год он не переставал повторять и писать, что танки («его» танки) должны применяться массированно, что позволит с полной отдачей использовать эффект неожиданности и совершить прорыв, который могла бы развить пехота. Ввод в бой отдельных единиц лишь встревожил бы противника, раскрыв потенциал новых машин, в которых Черчилль видел оружие победы. Он поспешил к Асквиту и, объяснив суть дела, умолял вмешаться. Премьер-министр внимательно его выслушал и… ничего не понял. Он был не силен в военных материях, его заботило другое. В середине сентября пятнадцать танков в разрозненном порядке поучаствуют в боях на Сомме, но с такими ничтожными результатами, что немцы даже не обратят на них внимания…[104]
Дни правительства Асквита были сочтены. Пережив немало политических кризисов и военных поражений, оно было взорвано изнутри в начале декабря 1916 г. Устав от неспособности Асквита эффективно управлять работой Военного совета, Ллойд Джордж и Бонар Лоу потребовали создания нового органа, который бы действовал постоянно, реально принимал решения и… не возглавлялся бы Генри Асквитом. Последний очень ревниво относился к своим полномочиям и потому ответил отказом. 5 декабря Ллойд Джордж, Лоу и лорд Керзон подали в отставку, вызвав падение правительства. Король поручил Лоу сформировать новый кабинет, но вождь консерваторов отклонил эту честь, которая перешла к Ллойд Джорджу.
Черчилль был уверен, что уж теперь-то Ллойд Джордж отдаст ему какое-нибудь министерство; более того, он полагал, что ему предоставят самому выбрать себе пост, и, хорошенько все обдумав, решил вернуться в Адмиралтейство. Как бы не так! Наш герой в очередной раз грешил избытком оптимизма. Дело в том, что, свергнув Асквита, Ллойд Джордж лишил себя поддержки большинства своих сторонников, внеся раскол в ряды либеральной партии; поддерживавшая его фракция была ослаблена внутрипартийной борьбой, так что выживаемость нового коалиционного правительства зависела главным образом от доброй воли консерваторов, занявших в нем ключевые посты: Бонар Лоу – министр финансов, Бальфур – министр иностранных дел, Роберт Сесил – министр блокады, Остен Чемберлен – министр по делам Индий, лорд Дерби – военный министр, сэр Эдуард Карсон – первый лорд Адмиралтейства. Явно или неявно все эти люди дали понять премьер-министру, что не допустят возвращения Черчилля в правительство. Volens nolens, Ллойд Джордж был вынужден сообщить Черчиллю, что для него нет места в его кабинете.