– Все ядовитые гады чрезвычайно живучи, – сказал Павел Терентьевич со знанием дела. – Вот, помню, рассказывал мне Земчинов, как они на охоте приметили с Муториным громаднейшую гадюку…
Голоса отца и тетки Лиза пока различала, но иногда они уже пропадали в дреме, чтоб через мгновение вновь возникнуть. Маячил перед глазами прямоугольник двери в столовую, заполненный темно-красным сумраком. В этом сумраке нестройным лесом теснились стулья, плыл угол белой скатерти. Однако вскоре из тьмы и невозможности выбралась и с поразительной точностью нарисовалась перед глазами какая-то мощенная досками улица. Лиза давно, оказывается, шла по ней и удивлялась, что это Почтовая, но дома совсем другие, и своего ей никак не отыскать.
«Там пожар!» – вдруг крикнул мимо бегущий мальчишка, указывая в незнакомую даль, где, Лиза знала, и есть ее дом. Она побежала, но ноги, как у набитой ватой куклы, шевелились слабо, земли будто не касаясь и никуда не неся. Между тем толпа густела. Мелькнул мимо Пианович в своих сегодняшних щегольски-тесном пиджаке и светлой шляпе. Он даже не оглянулся, что было невозможно.
«Под поезд, под поезд попал!» – стали кричать издалека люди, позабыв про пожар. Толпа запрудила небывалую чужую Почтовую, вдоль которой громоздились теперь каменные дома с башнями. И дворец нетского генерал-губернатора был тут, и зачем-то еще и Колизей, взнесенный на глиняную насыпную кучу.
Лиза больше бежать не могла. Только ужас, что ее дом горит вдали и ее жизнь от этого кончается, сжимал сердце.
Она увидела Ваню Рянгина в грязной белой косоворотке. Он ее не узнавал. Тогда Лиза стала прыгать, махать руками и закричала невнятно, но так отчаянно, что в столовой вздрогнули и вскочили со стульев отец и тетя Анюта.
А кричала она: «Посмотри, это я! Это я! Это я!»
7
На следующее утро, после завтрака, к Одинцовым явилась Кася Пшежецкая. Она вошла в гостиную подчеркнуто церемонно.
Уж чего-чего, а важности напускать на себя она умела! В твердой соломенной шляпе, с косой, по-взрослому подкрученной к затылку, в длинноватом серо-пестреньком платье и с плоской сумочкой на стальной цепочке, она очень походила на приходящую учительницу чего-то крайне скучного, вроде геометрии (о, бедный и ужасный Дюгазон!). Скорее всего, такой учительницей Каша и сделается, когда закончит гимназию, но пока она всего лишь наносила светский визит.
– Проходите, дитя мое! Садитесь вот сюда, в этот уютный уголок, – сказала Анна Терентьевна тем королевски-благосклонным тоном, который был у нее припасен для подобных неясных случаев.
Каша села на краешек стула. Ее длинная постная физиономия ничего не выражала, но указанный уголок делала совсем неуютным. Анна Терентьевна выжидающе приподняла брови.
Каша откашлялась, заглянула в сумочку и вынула оттуда длинную, серую, довольно потертую коробочку. В таких коробочках обычно продают недорогие браслеты или серебряные ложки на зубок.
– Я здесь по просьбе мамы, – объявила Каша. – Третьего дня вы, Анна Терентьевна, принесли в наш дом вещь, которую нашел кто-то из ваших. Вы уверили маму, что эта вещь принадлежит моей старшей сестре. Но вы ошиблись.
«Вызубрила она эту речь, что ли?» – думала Лиза, глядя на бледную и прямую, как палка, Кашу.
– Как же я ошиблась? Я не могла ошибиться, потому что Натансон… – обескураженно пробормотала Анна Терентьевна. – Он вполне определенно узнал…
– Значит, ошибся Натансон, – отрезала неумолимая Каша. – Как бы то ни было, мы возвращаем вам вещь – в наш дом она попала по ошибке. Мама просит извинить ее за то, что она случайно приняла вашу находку. Эта вещь к моей сестре ни малейшего отношения не имеет.
Анна Терентьевна даже порозовела от досады:
– Как же так? Как же не имеет? Что за вздор! Натансон…
– Я прошу простить меня, я должна идти. Маме сегодня нездоровится.
– Что такое с Антонией Казимировной? Она больна? И серьезно?
– Нет. Слегка простужена. Она просит передать вам уверения в своей преданности и наилучшие пожелания. До свидания, Анна Терентьевна. До свидания, Лиза.
«Так и есть, Каша все это вызубрила!» – окончательно уверилась Лиза. Она узнала тот нуднейший тон, каким Каша отвечала уроки (как правило, выученные по учебникам слово в слово). Училась Каша хорошо и умиляла учителей своим неестественным прилежанием.
Между тем Каша покинула гостиную Одинцовых, вышла во двор, залитый жгучим утренним солнцем, и открыла калитку.
Тетя Анюта наконец взорвалась:
– Нет, вы поглядите! «Принесли в наш дом»! «Никакого отношения не имеет»! Лиза, ты слышала? «Наилучшие пожелания»! Простужена в египетскую жару! Я сама была у нее, а она не соизволила, девчонку прислала!.. Ах, шляхетская спесь! Графская кровь! И кто себе позволяет такие фокусы? Всем известные нищеброды! Рыжий ее муж наплутовал в картах и прыгнул с моста. Ее старшая дочь – рыжая потаскуш… Ах, Лиза, ступай, ступай отсюда!
Лиза и сама неслась прочь со всех ног. Быстрее ветра она вылетела на Почтовую и нагнала Кашу. Та, упрямо глядя вперед, продолжала гордо выступать и даже помахивать своей убогой сумочкой.
– Пшежецкая, что все это значит? – спросила Лиза.
Каша молчала. Для верности Лиза придержала ее за серенький рукав. Поскольку Каша дернулась, рукав затрещал. Каша остановилась, но на Лизу не взглянула и ничего не сказала.
Вне себя от досады, Лиза схватила уже не рукав, а Кашину костлявую руку и дернула изо всех сил. Обе они слетели с тротуара и едва удержались на ногах. Гордая шляхтянка оказалась загнанной в седую лебеду, которой заросла Почтовая, и прижалась спиной к шершавому забору.
– Что, драться со мной будешь? На улице? – презрительно сощурила Каша молочно-голубые глаза.
Веки у нее были розовые, всегда в каких-то чешуйках, на щеках – по горстке веснушек, а губы сухие и злые.
– Не знаю, что буду делать. Прохожих нет, никто не увидит… Может, и стукну тебя разок по твоей дурацкой шляпе! – совершенно искренне призналась Лиза. – Вот тогда ты обязательно расскажешь, что за сцену ты у нас разыграла.
– Мужичка! – прошипела Кася, дрожа от негодования.
– Уродина! – тихо ответила Лиза.
В Касиных глазах, на нижних ресницах, вдруг сразу взбухли две блестящие слезищи. Как Каша ни злилась, она понимала, что в самом деле уродина, а вот высокая, длинноногая, смелая Лиза никакая не мужичка, а самая настоящая красавица. Хотя Кася тут же зажмурилась, слезы все равно проникли сквозь сжатые веки и покатились вниз, по веснушкам. Лизе стало стыдно.
– Кася, я совсем не хотела этого говорить, – горячо прошептала она. – Я так даже и не думаю! Ты миловидная, волосы у тебя очень красивые. Только зачем ты все это сотворила сегодня? И почему на меня злишься?
– Это не Зосина шпилька, – упрямо повторила Каша слезливым голосом.
– Неправда! Ты сама мне говорила, что у Зоей есть две шпильки в виде павлиньих перышек. Помнишь, вчера? Зачем теперь врешь? Вчера ты так меня презирала, а ведь ложь – худший грех, чем подслушивание. Про подслушивание в Заповедях ничего нет, а про вранье есть.
Лиза взывала к религиозным чувствам Каси, которая с матерью чуть ли не ежедневно ходила в костел.
Но Кася только огрызнулась:
– Ты меня дурой считаешь?
– Нет, что ты! Но я наверное знаю, что шпилька Зосина. То, что вы ее решили возвратить, очень странно. Это что-то должно означать. Только вот что?
Кася вздохнула. Слезы на ее щеках уже высушил мелкий ручной суховей, который юлил над тротуаром и свивал пыль змейками. Теперь на Касином лице вместо мокрых дорожек красовались длинные грязные полосы.
– Это мама велела вам шпильку вернуть, – призналась Кася, скосив глаза в лебеду. – Зося сказала ей, что шпилька чужая.
– Но почему?
– Так надо. Я ведь Зосе рассказала, что на самом деле шпильку нашла ты, причем на кладбище. Зося очень испугалась.
– Испугалась? Чего? – весело спросила Лиза, а у самой сердце застучало часто-часто. Неужели Зося в самом деле бомбистка? И Володька с Ваней видели на кладбище боевую группу? Тогда дело плохо: бомбисты народ решительный и осторожный. Они встревожатся и в склеп больше не придут. Получится, что именно Лиза их вспугнула.
– Я ничего не понимаю. Зося говорит, очень плохо будет, если про это кто-нибудь узнает, – серьезно сказала Кася. – Лучше вы шпильку никому больше не показывайте.
– Но Натансон-то вещь видел!
– Натансон, сказала Зося, болтать не будет, а вот Анна Терентьевна… Ты как-нибудь сможешь ее упросить молчать? Не вообще, конечно, а про шпильку?
– Могу, – с готовностью согласилась Лиза. – Скажу, например, что шпилька краденая или куплена на казенные деньги. А купил Морохин, который вчера сгорел в своем доме.
– Ты и про это знаешь? Он точно сгорел? – спросила Каша.
– Точно. На пепелище нашли скелет – наверное, это и есть Морохин. Правда, говорят, он мог из города сбежать.
Каша покачала головой:
– Нет, не мог. Без Зоей не мог – а Зося здесь, в Нетске. Господи, как мне страшно! Это все плохо кончится, я знаю.
– Что – кончится? – потеряла терпение Лиза. – Говори же яснее! Если б я тебя сейчас не догнала, ты бы так и ходила с гордой миной, да? В то время как нам с тетей, возможно, грозит что-то ужасное.
– Ох, я сама ничего не знаю! Мы с мамой каждый день молимся, чтоб Бог нас спас. Я вижу, что с Зосей плохо. Когда я ей про шпильку сказала, она вся белая стала и говорит: «Какое несчастье! Страшные люди теперь могут сделать страшное дело». Я, конечно, пристала: что за люди, что за дело, кому будет плохо? А она только плачет и просит маме ничего не говорить. И что это за страшные люди такие?
Лиза пожала плечами. Не рассказывать же Каше про Ваню Рянгина и поход на кладбище! Она только сказала:
– Ты не сердишься на меня, Пшежецкая? Я вечно наговорю какой-нибудь ерунды сгоряча, а потом жалею.
Каша ответила:
– Я не сержусь. Меня никто не любит, кроме Зоей, – даже мама. Насчет своей наружности я не обольщаюсь. Ты, Одинцова, всегда говоришь правду.