– Вот счастливец! Итак, ты знаешь, чем эта пьеса кончилась. Ты не тупица, так что давай сразу играть финал.
– Не буду!
– На кону десять тысяч – или папа в тюрьме.
Лиза закусила губу, немного подумала, потом молниеносно чмокнула Игнатия Феликсовича в щеку и тут же вытолкнула из сеней. Он споткнулся и, чтобы не терять достоинства, стал медленно спускаться с крыльца. У калитки обернулся. Лиза стояла наверху лестницы. Ветер раздувал ее платье, но она и не думала прижимать подол к коленкам.
Игнатий Феликсович помахал шляпой:
– Бетти, попрощайся со мной как следует. Я жду!
– До вечера, милый! Чтоб тебя черти взяли!
Пианович рассмеялся и вышел.
Лиза вернулась в свою комнату. Учебников на ее столе больше не было, зато стоял букет роз. Цветы уже привяли и выглядели мятыми. Первым желанием Лизы было выбросить их за окошко. Но она тут же подумала: «Чем эти бедные цветы виноваты? Их убили по приказу человека, который платит за меня десять тысяч. Мы вместе с ними пострадали!»
Она подошла к книжному шкафу, засунула руку за тощие томики Гоголя из приложения к «Ниве» и вытащила ветку сирени. Сирень эта когда-то была белой, а теперь поржавела и скрючилась от сухости. Она пахла пылью и тленом. А ведь так недавно Ванина горячая рука протягивала ее Лизе, и сирень пахла сиренью, и листья влажно трещали, и цветки-крестики белели в темноте.
Эх, Ваня, Ваня! Что-то теперь будет?
Лиза потрогала губами жалкую, мертвую, сухую ветку. Все они, цветы, вянут – про это есть тьма пошлых стишков. Всякая жизнь кончается быстро! Та страшная сила, про которую говорил Пианович, тоже есть, но она навсегда бросила Лизу к Ване, а его к ней. Пусть же судьба уносит прочь, в бездну, красивого и ненужного Пиановича! Вот он злится, размахивает руками, хочет за собой утащить Лизу – живую или мертвую. Лиза не могла представить себя мертвой, но вообразила точно такой же гроб, какой был у Зоей. А кругом цветы, живые и фальшивые…
Когда в дверь постучали, Лиза вздрогнула.
– Кто там? – испуганно спросила она.
– Я. Можно? – ответил немного насморочный Кашин голосок.
Потом и сама она появилась – как всегда, в сереньком платье на вырост, со своей дурацкой сумочкой и, кажется, заплаканная.
– Проходи, – сказала Лиза. – Садись вот здесь. Нравятся розы?
– Я роз не люблю, хотя это божий цветок, – призналась Каша. – Они очень дорогие. Их не дарят просто так.
– Верно! И знаешь, кто мне подарил розы? Мой жених.
Каша, которая всегда была занята только своими делами, удивилась очень мало. Она равнодушно спросила:
– А за кого ты выходишь?
– Ты разве не заметила, что от нас вышли Пианович с Генсерским?
Наконец-то Кашу задело за живое! Она залилась краской и отвернулась к стене. Даже уши у нее горели алым огнем. Лиза ей назло молчала.
– Ты выходишь… за Адама? – шепотом проговорила Каша и закусила ноготь большого пальца. Обычно в классе это означало, что она чего-то недозубрила и проваливается в тартарары.
– Не за Адама, ведь я не Ева, – усмехнулась Лиза. – Мой жених – Игнатий Феликсович.
– А! – вздохнула Каша. – Он очень хороший и добрый. Только немного… немолодой для тебя.
– В самый раз! А тебе что, больше нравится Адам?
Каша продолжала краснеть, хотя, кажется, дальше было некуда – наверное, даже ее коленки стали пунцовыми. Но поскольку она презирала ложь, сказала прямо:
– Да. Он когда-то мне очень нравился. Это было в прошлом, иначе я бы тебе не призналась. Теперь могу. В него, конечно, трудно не влюбиться! Он ни о чем не догадывался. С этим покончено навсегда.
Ну и ну! Лиза вообразила бледный взгляд Генсерского, его тонкий, как бы вбок глядящий нос, его десны – и пожала плечами. Впрочем, это ничего не значит! Влюбилась же Мурочка в Варнавина, Матреша – в плосколицего Митрошу.
– Согласна, Адам элегантный, – сказала Лиза сочувственно.
– Это в прошлом, – повторила Каша. – Я больше никогда не смогу полюбить мужчину. И замуж никогда не выйду! Это значит погубить себя навеки.
– Не надо говорить такие вещи, пожалуйста, – попросила Лиза. – Это минутное и пройдет. Не сошелся же свет клином на Адаме!
– Адам тут ни при чем. Я прочитала Зосин дневник.
С Лизиного лица сошла улыбка.
Каша поглядела испытующе и сказала:
– Я знаю, Одинцова, ты меня не очень любишь. Меня вообще никто не любит, даже мать. Особенно теперь. Я совсем одна! Тебе такое, наверное, трудно вообразить?
– Нет, почему же? – совершенно искренне ответила Лиза.
– Мама отделывает теперь наш костел и отдала туда все Зосины деньги. От Зоей не осталось ничего на память, кроме этого дневника и безделушек, которые украла горничная Даша. Знаешь, эта Даша очень странная. Она говорит, что очень любила Зоею и теперь не хочет, чтоб все Зосины драгоценности достались Богу. Он ведь сам Зоею создал такой шальной… Невозможно она рассуждает, правда?
– Да, наверное. Особенно для горничной.
– Даша отдала мне Зосин дневник и еще одну вещь – крестик. Носи, говорит, ты на монашку похожа. Я взяла, но открыто надеть не могу – вдруг мама увидит. Хочешь посмотреть?
Каша расстегнула три верхних крючка своего платья и вытащила из-за воротника довольно крупный, в пол-ладошки, золотой крест. В его поперечных концах круглыми налитыми каплями кроваво сияли тусклые рубины. Там, где над головой воображаемого Христа носился Святой Дух, блестели бриллиантики.
– Какая необычная работа! – восхитилась Лиза. – Наверное, старинная, потому что грубоватая. Такие вещи бывают в церквях. Хорошая память о Зосе.
Каша радостно покачала головой:
– Я знала, ты поймешь, Одинцова! Подругами мы никогда не будем, но ты не похожа на остальных в гимназии. К тому же именно ты нашла Зосину шпильку.
– Хочешь, я уговорю тетю отдать ее тебе?
– Не надо, – великодушно сказала Каша. – Пусть и тебе будет память. Я знаю, ты меня не выдашь. Мне твоя помощь нужна. Я ведь на этом кресте поклялась, что отомщу за смерть Зоей. Смотри, что у меня есть!
Каша раскрыла сумочку и показала завернутый в саржу небольшой обоюдоострый нож с тонким острием.
– Отлично режет! Я его на базаре у татарина специально заточила.
– Выглядит ужасно, – согласилась Лиза. – Неужели ты сможешь?
– Смогу!
Каша зажала рукоятку в жилистой руке и показала, как будет колоть убийцу – сверху вниз, если придется нападать со спины, и резко вбок, если надо угодить в сердце. Кашино лицо при этом заострилось и побледнело, губы сжались в ниточку, глаза выцвели от злости.
– Мне кажется, у тебя получится, – сказала Лиза. – А кого надо убить?
– В том-то и дело… – вздохнула Каша, аккуратно заворачивая нож в саржу и пряча в сумочку. – Из-за этого я к тебе и пришла. Ты, конечно, не слишком сообразительная, но когда есть с кем поговорить, думается лучше. Мне теперь надо найти мужа Зоей. Это он ее убил.
– Что? – изумилась Лиза. – Разве Зося была замужем?
– Да. Они венчались, это точно. Я же говорила тебе, что прочитала дневник!
Теперь из сумочки появился уже знакомый альбомчик в светло-зеленом муаре. Кашины пальцы быстро замелькали меж его гладких, убористо исписанных страниц.
– Сейчас, сейчас, – бормотала Каша. – Я хорошо знаю, где это! Я почти наизусть все выучила! Вот: «Мне не замолить грехов страшных…» Нет, чуть дальше: «Любила его, а он не любил и стыдился меня. А ведь мы стояли перед святым алтарем!» Вот видишь? Перед алтарем! И еще: «Я его опозорила, а он меня погубил».
– Может, это Зося фигурально выражалась? В переносном смысле? – предположила Лиза.
– Нет! Я тебе всего перевести сейчас не могу, да и не надо. Но это он заставлял ее обманывать мужчин, жить с ними, брать деньги. Бедная Зося! Я бы на ее месте давно его убила! А она терпела, потому что считала мужем. «М. сделал меня такой дурной, что я буду гореть в аду, даже если с завтрашнего дня стану ангелом. А я ведь снова согрешу!» Вот какая она была слабая.
– Постой, она его М. называет? – прервала ее Лиза. – Может, это первая буква имени или фамилии?
– В том-то и дело, что нет. Думаешь, я первым делом за это не схватилась? – обиделась Каша. – Только тут все перепутано – наверное, чтоб никто ничего не понял, если вдруг прочитает. Зося, например, почти все пишет от своего имени, но когда ей очень плохо или стыдно – от третьего лица. И знаешь, как она себя обозначает? Буквой «О»!
– Почему именно О?
Каша пожала плечами:
– Не могу понять. Морохин, у которого дом недавно сгорел, описан как W., хотя его звали Леонтий Сергеевич. Откуда W? Думаю, она всех зашифровала, потому что боялась.
– Кого ей бояться?
– Мужа! И еще тех, кому она причинила зло. И себя она боялась. И еще ада.
– Знаешь, Пшежецкая, – вдруг решилась Лиза, – я видела Зоею накануне смерти. За день, вернее. Она ехала верхом на белой лошади, в синей амазонке, с компанией. Красивая была неправдоподобно и все смеялась, но на ее лице был ужас. Она на меня так умоляюще посмотрела, будто прощения просила или помощи. Никак я этого взгляда забыть не могу! Ты мне веришь?
– Да, – мрачно ответила Каша. – Все женщины ее ненавидели. Но ты почти такая же красивая, как Зося, и поэтому она, наверное, почувствовала, что у тебя нет зла на других. Красивым все можно, но им достается и горя больше всех. Вот Зося писала совсем недавно: «Я пойду в монастырь, но не теперь. Я очень люблю мужчин…» Господи, читать стыдно! Хотя это правда: «…я люблю их любовь, но меня ужасают убийства… и я больше не могу! Бог на Небе все видит, мне больше молчать нельзя… я никуда больше не поеду… И пусть кончится этот кошмар!»
Каша водила пальцем по строчкам, бормотала отрывочные слова, и ее веки набухали слезами.
– Ничего не понимаю, – сказала Лиза. – Какие еще убийства? Куда она не поедет?
– Зося много путешествовала, – напомнила Каша. – На курорты ездила, в Париж. В Вену слушать музыку.
– А с кем ездила!
– Ты думаешь, с ним? – нахмурилась Каша. – Зося писала, что он всегда рядом и всегда далеко. Как это понимать?