С самых небес вдруг грянуло:
Когда я был ребенок,
Я был ужасный плут, —
Меня еще с пеленок
Все пупсиком зовут…
Небесный голос был густой и небрежный. Лиза и Ваня отшатнулись друг от друга, сумасшедшие и ничего не понимающие. Однако оказалось, что голос шел не сверху, а от черного хода фрязинского дома. Там стоял доктор Борис Владимирович, только что покинувший кухню.
– Саня! Гаша! Куда вы все попрятались? – взывал он. – Я получу обед, или мне грызть собачий сухарь?
Решительной походкой он направился к беседке, заглянул в нее и обнаружил Лизу и Ваню. Хотя они уже стояли смирно и довольно далеко друг от друга, их обескураженные лица и помятый вид все сказали опытному докторскому глазу. Борис Владимирович слегка вскинул свои черные брови-скобочки, хмыкнул, то есть извинился, и быстро задернул полосатый тик. Его шаги стали торопливо удаляться по песчаной дорожке.
– Боже, – только и сказала Лиза.
В ужасе она бросилась вслед за доктором, пытаясь на бегу заплести косу. Борис Владимирович обернулся. Его смуглое лицо было серьезно. Он приложил палец к губам:
– Тсс! Я никому ничего не скажу. Не бойся!
Лиза не знала, надо ли благодарить за такую милость. Доктор вздохнул и покачал головой:
– Бедная ты, бедная девочка! – Он смотрел на нее так, будто она была больна, причем чем-то опасным и непонятным. – Бедная… Хотя кто знает! Игнатий не даст пропасть. Деньги у него водятся – может, и ты как-то выплывешь, бедная. Бедная девочка.
Лиза не понимала, о чем вздыхает доктор. Он вдруг сказал:
– Лиза, с Анной Терентьевной я уже переговорил. С тобой тоже пора. Наверное, тебе-то в первую очередь и полагается это знать – сейчас ты в семье, кажется, главная.
Лиза насторожилась.
– Твой отец, Лиза, очень плох, – продолжил доктор. – Я думал, обойдется, но нет! У него сердце ни к черту. Он ведь перенес удар, когда «Виктория» сделала фью-фью. Жить ему недолго, знай это.
Лиза согласно качала головой, но совсем не понимала, что делать и как себя вести после такого сообщения.
– Он скоро умрет, – еще жестче определил суть дела Борис Владимирович. – Ему уже ничто не поможет. Ничто. Ты меня понимаешь?
Кажется, она поняла: все очень плохо, и она совсем одна. Правда, за нее стоят замечательные мужчины – Ваня, капитан Матлыгин и доктор Фрязин.
– Борис Владимирович, что надо сделать, чтобы поступить в городскую больницу милосердной сестрой? – спросила она быстро.
– Ух, какая ты горячая! – засмеялся доктор, и непривычная скорбная гримаса быстро сошла с его веселого лица. – Ты хочешь быть милосердной сестрой?
– Я хочу жить самостоятельно и обеспечивать себя. И тетю. И отца.
Лиза уже поняла, что выглядит крайне глупо. Доктор состроил ей рожицу:
– Про это я тоже никому не скажу, ладно? Мы потом поглядим, что делать, а пока – молчок. Одного не пойму – куда это мои пострелы запропастились?
– Они в доме, я думаю, – сказала Лиза.
– Ясно. Дочка у меня сердобольная – чай вон для вас затеяла!
Лиза покраснела.
– Но я – никому! – успокоил ее доктор и снова приложил палец к губам – Только вы уж будьте добры, сядьте там оба в беседке на стулья и поговорите о погоде: моя супруга вот-вот подъехать должна. Она дама – ух! – строгая. Вольностей не терпит!
Лиза вернулась в беседку.
– Ваня, подбери, пожалуйста, мои шпильки, – спокойно сказала она. – Я поступаю в больницу сестрой милосердия. Еще мы с тобой тайно венчаемся, как и хотели. Я сегодня же откажу Пиановичу.
Ошарашенный Ваня только спросил:
– Думаешь, все так просто?
– Конечно! Мне даже Вова Фрязин советовал сегодня – откажи. Минутное дело! Долг Пиановичу я буду выплачивать частями, когда начну служить в больнице.
Ваня покачал головой:
– Ты помнишь человека в канотье? А того, который хромает? Есть и еще один молодец, небритый, но в штиблетах с серыми гетрами. Я не ошибся: они все тебя стерегут. Заодно и меня, как нежелательную персону. Они – люди Пиановича.
– Не может быть!
Лиза готова была поверить в любые грехи Игнатия Феликсовича, кроме общения с людьми дурного тона.
– Тем не менее это правда. Я тоже не лыком шит, – сказал Ваня. – Пришлось понаблюдать за господами шпионами. Мы забавно менялись ролями: то они за мной следили, то я за ними. Несколько раз приводили меня к одному и тому же человеку.
– Ни за что не поверю, что к Пиановичу!
– Не к Пиановичу, конечно, но к Генсерскому. Это, согласись, почти одно и то же.
За последние десять минут Лиза наслушалась таких страшных и странных вещей, что голова у нее шла кругом.
– Погоди, Ваня, – сказала она. – Ты считаешь, что весь этот сброд нанят Пиановичем? Но зачем? Из ревности? Неужели той ночью они тебя хотели запугать, чтоб мы не виделись?
– Кишка у них тонка, – презрительно заметил Ваня, хотя вокруг его левого глаза еще проступали лиловые тени.
– Невероятно! – изумилась Лиза. – Ведь все это было еще до… Тогда ведь еще не лопнула «Виктория»! И отец не взял этих проклятых десяти тысяч! Без этого всего я никогда не согласилась бы идти за Пиановича. Я ничего не понимаю!
– Я тоже, – честно признался Ваня. – Правда, у меня есть одна идейка, но она такая страшная, что… Не верится!
– Скажи мне!
– Потом, когда хоть что-то прояснится. Проверить надо! Может, даже завтра.
Со стороны Почтовой зацокал копытами извозчичий экипаж. Затем топот смолк, зато послышались говор и скрип фрязинской калитки. Недовольного голоса Аделаиды Петровны нельзя было не узнать.
– Мне пора, – сказал Ваня. – Я ведь сюда огородами пришел, по огурцам и малине – надо было отрываться от шпионов. Обратно придется идти тем же путем. Ты моя?
Он спросил это спокойно, как пароль.
– Твоя! Навсегда. Насовсем.
Ваня не стал даже огибать стол, сходить со ступенек и удаляться по песчаной, далеко обозреваемой дорожке. Он просто раздвинул полосатый тик, перемахнул через перила беседки и, прошуршав сиренями, скрылся. Пропал, исчез, растворился. Над крыжовенным вареньем в тишине снова заныли мухи.
Лиза вышла в сад. У калитки встретила распаренную Аделаиду Петровну, у которой вместо пудры на щеках сделалось какое-то тесто. Под мышками у нее темнели мокрые пятна, шляпа совсем осела на лоб. Лиза теперь носила такие же тяжелые взрослые шляпы и Аделаиде Петровне сочувствовала.
– О, проклятая жара! – стонала Аделаида Петровна, передавая горничной Гаше какие-то картонки. – Я изнемогаю. Воды! Обед готов?
– Что поделаешь, милая Адичка, летом полагается жара, – весело причитал Борис Владимирович. Он на вытянутых руках, как хлеб-соль, нес в дом самую большую картонку.
Аделаида Петровна наконец заметила Лизу. Ее лицо выразило слащавое отвращение.
– Дитя мое! Вы у нас? Вы, как всегда, прелестны, – пропела она.
– Мы с Мурочкой чай пили. У вас в беседке очень мило, – ответила Лиза тем ледяным светским тоном, который приводил в восторг Игнатия Феликсовича (он находил в ее манерах нечто английское).
– Да, там недурно. Конечно, у нас не Ницца, но поскольку вы сами в Ницце никогда не были… – ядовито начала Аделаида Петровна, однако сил закончить фразу у нее не осталось. – Я изнемогаю, – объявила она еще раз. – Мне нужен абсолютный покой. И скорее обедать! Надеюсь, Саня сегодня купила сносную говядину?
Аделаида Петровна двинулась к дому, по-парижски подобрав подол, так что плотно обрисовался ее скульптурный круп.
– Да, кстати, – вдруг обернулась она к Лизе. – На вокзале я встретила вашего жениха. Ему срочно пришлось куда-то выехать – по-моему, в Новониколаевск. Он сетовал, что не успел с вами проститься. Очень сетовал! Теперь вы не увидитесь целых два дня. Для обрученных это, конечно, пытка и вечность!
Радость, которая лишь одно мгновение сияла на Лизином лице, не укрылась от взоров Аделаиды Петровны. Эту радость она встретила улыбкой, в которой смешался ехиднин яд с неожиданным сочувствием. Лиза быстро поправилась и приняла постный вид. Но Аделаида Петровна подмигнула ей и своим круглым глазом, и густой соболиной бровью, тем самым приобщая к их общему теперь женскому миру – взрослому, непростому и лживому.
Лиза ликовала: целых два дня свободы и почти счастья! Нет, полного счастья – все решено, и назад пути нет.
Теперь домой спешить было незачем. Лиза вернулась в беседку с полосатыми занавесями. Там близнецы Фрязины снова объедались вареньем. Лиза тоже положила себе крыжовенного и налила из самовара целую чашку теплой воды. Гулять так гулять! И пусть заливается соловьем всемирно знаменитый сыщик Вова Фрязин.
Тот снова сел на своего конька:
– Бриллиантовая шайка вездесуща! Я составил хронологический список ограблений. Вот он! Прошлый август – какой-то Цеханов в Западном крае, октябрь – Сызрань, ноябрь – Киев, декабрь – Томск. В этом году ограбления участились – наверное, налетчики руку набили. Январь – Тула и Рига, февраль – Ковно, март – Мемель, апрель – снова Ковно, май – Могилев. Последние дела – Одесса, Житомир и Нетск. Вот это размах!
– Какой толк от твоего списка? – заметила Мурочка. – Воры уже у нас в Нетске побывали и как в воздухе растворились. Как они выглядят? Сколько их? Они не делают ошибок, поэтому неуловимы.
– О, не скажи! – воодушевился Володька. – Идеальных преступлений не бывает. Вспомни великого Шерлока Холмса: чем страннее и необъяснимее улика, тем легче раскрыть злодейство.
– А где такие улики? Представь-ка их нам.
Вова задумался.
– Не отрицаю, мы имеем дело с преступниками высочайшего класса, – важно сказал он. – Их злодеяния тонко продуманы, чисто исполнены и до сих пор не раскрыты. Однако ошибочки попадаются!
– Какие? Говори без выкрутасов.
– Была одна ошибка, правда, похоже, быстро исправленная. Я уже говорил, бриллиантовая шайка никогда не берет редкостей и приметных камней, потому что такие вещи легче выследить у ювелиров и скупщиков краденого. Однако в нынешнем феврале, в Ковно, из магазина какого-то Добера, умерщвленного на месте, шайка похитила так называемый крест Боны Сфорца. Крест не продавался – это фамильная ценность, которую некий польский аристократ (фамилию в газетах не пишут) оставил как залог на три дня.