Оставив Кашу в полном смятении, Лиза наконец вернулась домой. Анна Терентьевна встретила ее упреками:
– Где это ты так растрепалась? У хорошо воспитанной девушки может быть очень скромное платье, хоть ситцевое, но прическа всегда должна быть безупречна.
Лиза не стала оправдываться. Она лишь искоса глянула на новую коробку конфет, водруженную на теткин столик.
– Какая громадина! – искренне изумилась Лиза. – Тут фунта три шоколада. Если я сразу все съем, не доживу до утра. Давно Пианович заезжал?
Она решила ничего не говорить о встрече с Аделаидой Петровной.
– Не зови его Пиановичем! Это лишено той капли нежности, на которую вправе как жених рассчитывать Игнатий Феликсович, – сказала тетя Анюта. – Лучше – Игнатий. Это и не холодно, и не слишком интимно.
– Пушкина жена звала Пушкиным, – огрызнулась Лиза.
– И чем все это кончилось? Кстати, ты не ответила на мой вопрос. Я очень жалею, что отпустила тебя к Фрязиным! Игнатий Феликсович на два дня уехал по делам в Новониколаевск и очень хотел с тобой проститься. Цветы у тебя в комнате. Иди оцени, какая прелесть.
Прежде чем подняться к себе, Лиза заглянула к отцу. Павел Терентьевич спал. Настоящий больной: на столике ряды склянок с желтыми аптечными ярлыками, полстакана недопитого чаю, смятые бумажки из-под порошков. Лицо худое, виски ввалились. Закрытые глаза в синих ямах глазниц.
Лиза изо всех сил старалась не вспоминать, но слова доктора Фрязина все равно лезли в голову. Нет, отец не может умереть! Он такой веселый! Даже, как все время твердит тетя Анюта, легкомысленный. С такими людьми ничего никогда не случается! Неужели «Виктория» его убила?
В Лизиной комнате стоял букет роз. Они были крупнее и красивее, чем всегда, – бархатные лепестки по краям будто подкрашены малиновым сиропом. В зелени листков белел бумажный уголок. Лиза вытащила визитную карточку адвоката Пиановича. На лоснистой дорогой бумаге, под художественно вытянутыми буквами адреса красовалась приписка: «Бетти, не шали! Пожалеешь. Вечно твой И. П.».
Карточка порхнула в корзину для бумаг.
– Вот тебе! – злорадно прошептала Лиза. – Никаких И. П.! Только И. Р., и тут уж ничего не поделаешь!
17
Гаша была довольно хорошенькая. Непонятно, как ревнивая к чужой красоте Аделаида Петровна ее терпела? Правда, в своем передничке с прошивками Гаша выглядела почти идеальной горничной. Спина у нее была прямая, а ножками в чуть стоптанных, но аккуратных туфельках она перебирала часто-часто. Этот учтивый шаг, умение ловко расставлять чашки и помнить, где кремовый галстучек, что в прошлом году покупался к полосатой блузке, делали Гашу похожей на петербургских и даже французских субреток, тогда как приятельницы Аделаиды Петровны держали девок туповатых и неуклюжих. За французистость Гаше прощался скрипучий голос, кудряшки у ушей и прочие вольности. Она не только пудрилась и правила брови слюнкой, но даже позволяла себе строить глазки некоторым гостям – только не тем, к кому питала слабость сама Аделаида Петровна. В общем, соблюдать приличия Гаша умела.
– Вам от нашей барышни записка, – сообщила она Лизе.
Уйти бы Гаше после этого восвояси своими частыми шажками, но она осталась стоять у крыльца и наблюдала, как Лиза читает – вернее, пожирала Лизино платье въедливым, фотографическим взором страстной щеголихи. Лиза таких взглядов не замечала – привыкла, что ее рассматривают. Взгляды бывали разные. Мужские – робкие, восторженные, жадные, горяче-охотничьи. Взгляды знакомых дам – умильные, жестоко-оценивающие и сладко-завистливые. Незнакомые взгляды часто цеплялись, как репьи, но что делать? Пусть глядят!
Прочитав Мурочкину записку, Лиза сунула ее в карман и, даже не оглянувшись на Гашу, побежала к Фрязиным. Там во дворе вовсю суетились: семейство отбывало в Ушуйск к Сундуковым, двоюродным сестрам доктора и крестным близнецов. Мурочка и Вова, одетые по-дорожному немарко, слонялись по двору и наблюдали за погрузкой корзин и картонок в пролетку, нанятую до вокзала. Увидев Лизу, нервно возликовали.
– Представь, она решила, что в Нетске слишком жарко. Теперь, как ошпаренные, мчимся в Ушуйск, в глушь, – жаловалась Мурочка.
– Тогда как я не успел завершить дело о бриллиантовой шайке! – добавил Володька. – Я всю ночь думал и пришел к выводу: воры подглядывали, как ты примеряешь у Натансона бриллианты, из дома напротив, взяв громадную подзорную трубу с сильными линзами.
– Это невозможно, – сказала Лиза. – Никакого дома там нет, только натансоновский пустой двор и глухая пожарная стена. К тому же на окне – цветные стекляшки.
Володька не сдавался:
– Во дворе кто-то мог быть, ты просто не заметила.
– Нет! Я все время смотрела в окно, потому что мне было скучно.
– Значит, из-за двери подглядывали или в стенке дырку провертели!
– У Натансона в доме не бывает чужих людей.
– Кто-то переоделся дворником, или поваром, или лоточником! Или даже городовым! И проник к Натансонам!
Мурочка даже ногой топнула:
– Какая все это чушь! Лучше покажи, Чумилка, что вы нашли в склепе.
Лиза испуганно округлила глаза:
– Вы все-таки ходили на кладбище?
– Ну, ходили, – небрежно и самодовольно сказал Вова. – Что тут такого? Там нет никого, кроме покойников.
– А черные люди?
– Увы, как сквозь землю провалились. Чего им там торчать? Дело свое они сделали – Натансона угробили, драгоценности взяли. Ищи теперь ветра в поле! Ванька все надеялся на что-то, даже снова к сторожу – зверю бегал.
– Зачем? – ужаснулась Лиза.
– Разве Ванька скажет? – с осуждением бросил Вова. – Какая-то есть у него идея, но мне не говорит. Тоже мне мыслитель! Стоик! Спартанец! Ты, Лиза, конечно, извини, но Рянгин человек трудный и скрытный. Товарищам надо все выкладывать, как на духу, а он молчит. На его стороне, согласен, физическая сила. Но вот по части умственных задатков, анализа, сбора улик в газетах…
– Так вы были в склепе? – прервала его Лиза.
– Были. Ванька каким-то ломиком замок на решетке поддел. Ловко вышло! Когда уходили, все так приладили – не сразу разберешь, что был взлом.
– И что там внутри?
– Ничегошеньки! Честно говоря, я большего ожидал – великолепного убранства, подземных ходов и прочего. А там потолок низенький, своды круглые, все серым камнем обделано – погреб и погреб. Четыре каменных гроба стоят. Тоже не шедевры ваяния! И не скажешь, что графские.
– Быстрей рассказывай, а то нас зовут в пролетку садиться! – торопила брата Мурочка.
– Значит, через полчаса тронемся, – невозмутимо отмахнулся Вова. – Поезд-то аж в восемь! Так вот, в склепе оказалось тесновато. При самом большом желании только человек десять может сгрудиться в этом печальном помещении. Однако еще накануне там была шайка! Была да сплыла – в углу остался пепел от каких-то сгоревших бумажек. За собой они вымели, но там темновато, вот и залежалась горсточка. Пепел был вчерашний – еще горелым пах, а не плесенью и не сырым подпольем, как там повсюду. Я сам обнюхал.
– И это все? Ведь ты сказал, вы что-то нашли! – напомнила Лиза.
– Я специально тянул, чтоб тебя помучить, – торжествовал Вова. – Да, мы кое-что нашли!
– Рянгин нашел, – поправила Мурочка.
Не обращая на нее внимания, Вова вынул из кармана что-то маленькое, завернутое в желтую аптечную бумажку. Он долго и со вкусом эту бумажку разгибал и расправлял, но все-таки в конце концов показал Лизе находку – маленький кусочек твердого коричневого картона. Железнодорожный билет!
– Это билет от Одессы до Житомира! Каково, а! – ликовал Володька.
– И что это значит? – не поняла его радости Лиза.
– О, это значит все! Это значит, что какой-то член шайки, ограбив и убив в Одессе ювелира Гроссбаума, переехал в Житомир, чтобы ограбить и убить ювелира Лыткина. Об этом писали газеты! Затем этот ужасный некто прибыл в Нетск, ограбил и убил Натансона, но, будучи на тайном совещании в склепе Збарасских, обронил билет от Одессы до Житомира. Этот билет завалился в щель меж плит на полу, и Рянгин его оттуда выковырял. Теперь у нас в руках неопровержимая улика. Осталось только умно пустить ее в дело и разоблачить гнусных убийц.
Лиза вздохнула:
– Боюсь, умно у тебя не получится. Твое послание в полицию признано бредом сумасшедшего. Теперь следователь Щуров пересказывает его за чаем, и все смеются.
– Вот видишь, – накинулась на брата Мурочка. – Я тебе говорила, что проще надо писать, без выкрутасов!
Вова смутился.
– Наша полиция традиционно тупа, – сказал он в оправдание. – Она необразованна, привыкла к грубой речи и канцелярскому стилю. Держиморды! Но нет худа без добра. Это письмо еще может сыграть важную роль.
– Какую? Ты же все испортил! – негодовала Мурочка.
– Не спеши! Представь: убийцам станет известно, что в полицию пришло письмо про сборища в склепе Збарасских. Что именно разведал автор письма, они не знают. У них начинается паника. Они спешат, заметают следы, совершают ошибку за ошибкой – и попадаются. Так всегда бывает, я читал.
– Ерунду ты читал, – сказала Мурочка. – А в жизни негодяи благополучно сбегают, оставив вам горстку пепла и билет, по которому никуда не уедешь.
– Не трави душу! – взвыл Володька. – Тебе все шуточки, а у меня срывается блестяще начатое расследование. Это Рянгин подвел. Он все тянул, занимался чепухой – например, зачем-то стал разузнавать про общество «Виктория». При чем тут пароходы, скажите на милость? И вот время упущено. Шайка сбежала, полиция бездействует, имен и примет преступников выяснить не удалось. Но несмотря на все это, красивым девушкам продолжает нравиться обделенный знанием дедукции Ванька Рянгин!
Но вот пролетка, а в ней машущие руками Мурочка и Володька, доктор со своей цыганской улыбкой и Аделаида Петровна в грандиозной шляпе скрылись в пыли Почтовой. Лиза почувствовала себя покинутой. Зря она так радовалась вчера внезапному отъезду жениха! Оказалось, свободу некуда девать: Фрязины уехали, а с Ваней сию минуту увидеться нельзя – он проверяет свою идейку. Идейка эта пугала Лизу. Обязательно выйдет, что все непоправимо скверно.