Нельзя сказать, что в городе сразу утихли толки об Одинцовых. Прекрасная Лиза – несчастная, дерзкая и опозоренная – некоторое время еще помнилась. Слухи о ней (то ли неизвестно как долетавшие из Швейцарии, то ли плодившиеся сами собой в Нетске) появлялись и тут же складывались в невероятные узоры. Некоторые прежние знакомые Одинцовых утверждали, что в швейцарской санатории красавица Лиза точно тем же способом, каким пользовалась в Нетске, уловила богатейшего жениха, тоже чахоточного. Этот жених был английский лорд со всем необходимым прикладом – титулом, замком и ордой слуг-индусов. По другим сведениям, лорд и сам был индусом, богатым настолько несусветно, что золотым было у него все, вплоть до чесалки для спины.
Другие говорили, что Лиза завлекла не чахоточного индуса, а самого владельца санатории – знаменитого доктора, уже в летах, но бодрого и, естественно, с громадным состоянием. Бойкая Лиза теперь якобы ассистировала своему ученому супругу и даже писала под именем Рейнгольд Фукс статьи по туберкулезу в немецкие журналы. Эти слухи особенно бесили доктора Фрязина. Он всем показывал медицинский журнал с портретом доктора Фукса, немолодого мужчины в пенсне с сердито оттопыренной бородой. Портрет ничуть не походил на Лизу!
Что бы ни говорил доктор Фрязин, все в Нетске были уверены: Лиза Одинцова, имея выгодную наружность, лощеные манеры и пронырливую тетку, даже в Швейцарии, среди чахоточных, не могла не влюбить кого-нибудь в себя. Куда же она подевалась? Если доктор Фукс оказался бородатым, известным в Европе мужчиной, значит, Лиза просто умерла в санатории, оплакиваемая и лордом, и индусом, и профессором. А индуса с золотой чесалкой заарканила сама тетка, Анна Терентьевна! Эта особа могла пленить и Рейнгольда Фукса – недаром ее портрет чем-то смахивал на императрицу Марию-Терезию. Значит, тогда…
Вот так тихие Лизины шаги и растаяли в неизвестности, совершенно неслышные на мертвой хвое швейцарских еловых аллей. Даже имя ее постепенно забылось и стало ждать, когда друзья детства состарятся – тогда прошлое, замусоренное суетой взрослой жизни, вдруг очистится. Оно засияет, как протертое зеркало, поймает ослепительный луч, разложит его семицветным веером и явит четче, чем видится собственная, в морщинах, рука, то давнее небо, ту пыльную улицу с дощатым тротуаром, те забытые голоса и лица. И это лицо тоже вспомнится – надменное, синеглазое, в окружении растрепанных волос. Как же ее звали, ту сумасбродную гимназистку, у которой еще была тетка в кудряшках и в невероятно тугом корсете?..
Никак со всей этой путаницей – со Швейцарией, индусами и золотым облаком забвения – не вяжется лишь один факт, который затерялся в вихрях неспокойного времени. Они, эти вихри, просто его засвистали! Но все-таки в Петрограде, в 1916 году, вольноопределяющийся Иван Тимофеевич Рянгин венчался в церкви Успения, на Сенной, с какой-то девицей Елизаветой Одинцовой. На следующий день он уехал к румынской границе, в Тарнополь, где стояла тогда его часть.