— Д-да… — выдавила из себя Александра. — Теперь всё понятно… Б-благодарю, вы очень любезны…
Потоки информации, поступавшие от зрения и слуха, резко не совпадали. Обоняние было, пожалуй, на стороне зрения. Оно докладывало, что от бродяги ощутимо воняло.
— Вас что-то смущает в моём облике? — усмехнулся тот. При этом обнажились все три сохранившихся зуба и чёрные пеньки остальных.
— П-простите, — от души извинилась Александра. Ей давно уже не бывало до такой степени неловко. — Ваша речь…
— Философский факультет Ленинградского университета. Одна тысяча девятьсот семьдесят пятый год окончания. К вашим услугам. — Бродяга отвесил шутливый поклон.
— Но… почему?..
— Жизнь — сложная штука, мадам. Желаю вам всяческой удачи.
Бродяга поднял кузов и кивнул своему спутнику. Тот так и не проронил ни единого слова. Казалось, он пребывал в глубокой медитации. Двое миновали машины и зашагали прочь по дороге. Туда, откуда машины приехали.
Барон с Александрой тоже вышли на дорогу. Барон вытащил сигареты, Александра принялась вдумчиво чистить трубку. Домовитый Виталик уже собирал вдоль обочины подосиновики. Кирилл слушал музыку в машине. Тина высунулась в окошко и провожала бродяг внимательным взглядом, как будто хотела запомнить. Монморанси в лесу ловил сороку, которая его явно дразнила.
— Ты не спросила про аэродром, — сказал Барон судорожно затягивающейся Александре.
Та кивнула.
— Я просто обалдела от его манеры выражаться. Из головы всё вылетело… Хоть дорогу запомнила, и то хлеб. Давай теперь я с картой вперёд…
— Давай, — согласился Барон. — Сейчас я своё чудовище отловлю и… Слушай, но ведь это… Чёрт возьми, а?!
— Тебе его жалко, Барон, да? — перевела вылезшая из машины Марина. — А мне почему-то не очень. Вполне может быть, что из всего выпуска философов семьдесят пятого года он устроился лучше всех…
— Да уж, блин, настоящий философ, — усмехнулся Барон. — Сохранил специальность. В античном, понимаешь ли, смысле…
«Здесь везде жутко и величественно. Как в фильмах с хорошей компьютерной графикой. Я даже не знала, что так взаправду бывает. Но с фильмами не сравнить, потому что — ветер. Он дует как будто сразу отовсюду и кажется живым. Ему практически нет препятствий. Он может сдуть всё — людей, одежду, лица, время, воспоминания. Даже машины с дороги ощутимо сносит, когда едем. И ещё тут почти нет запахов. На Чёрном море всё пахнет — розы, море, кипарисы, галька с водорослями, шашлычные на набережных. А здесь — почти ничего. Только какие-то кусты с жёсткими и узкими, как зелёные ногти, листьями пахнут тонко и пронзительно, когда стихает ветер.
С перевалов видны маленькие и большие озёра с очень прозрачной зеленоватой водой. В них никто не водится и на дне ничего не растёт. Тихо колышется внизу какая-то серо-зелёная муть — вот и всё. На берегах стоят чёрные свечки-можжевельники. Между озёрами растут маленькие кривые берёзы на белом лишайнике и разбросаны камни. Когда идёт дождь, в воздухе слышится тихое жужжание. Тётя Марина говорит: здесь как будто побывали японцы и всё декоративно оформили. Тётя Сандра говорит: какие японцы, это просто горная тундра. Ещё часто встречаются маленькие обелиски с красными звёздами. А названия, какие: хребет Муста-Тунтури, Долина Смерти… Дядя Соболь говорит, тут была война. Какая? С кем? Когда? Они говорят просто „война“ и ничего не поясняют, а я не понимаю, но стесняюсь спросить. Потому что они говорят как о чём-то, что все обязаны знать. Но Тина, Алик и Кирилл тоже не знают…
И ещё здесь почти нет людей. Не только японцев, совсем никаких. Если бы их здесь и раньше не было, тогда было бы не страшно. Как та совсем дикая природа, которую по спутниковым каналам показывают. Но люди тут когда-то были, и ещё совсем недавно, а потом ушли — вот в чём ужас. Мы даже проезжали целые мёртвые города. Их здесь издалека видно — многоэтажные дома, балконы с развалившимися цветочными ящиками, какие-то фабрики или заводы, железнодорожные пути, а на них — ржавые вагоны. На огромных стенах каких-то складов кирпичами выложены старые лозунги про партию и СССР…
И никого нет. Трава растёт. Кусты с широкими листьями и багровой корой — краснотал. В провалившихся окнах как будто кто-то мелькнёт и спрячется. Один раз видели одичавшего кота. Он оскалился, выругал нас и спрыгнул в расщелину в стене.
Ещё много брошенных военных городков. Рядом с домами на боку лежат огромные пустые цистерны, как дохлые чудовища. Эти городки стоят среди пустой тундры у обмотанные колючей проволокой во много рядов. Кого они так боялись? Кто на них нападал? Почему всё кончилось? Это тоже война, про которую взрослые говорят?
Тётя Александра спросила: хотите посмотреть? Из всех пошли только Тина, Алик, дядя Соболь и дядя Барон. Я осталась. Кирилл фотографировал издалека — виды. Алик потом рассказал: там даже детский сад был для детей военных, в нём горка для малышей, снежинки, вырезанные на стенах, и огромный плюшевый медведь, весь в плесени. Сидит на маленьком стульчике и смотрит стеклянными глазами. Когда уезжали — не взяли, слишком большой. Тина хотела его спасти, но дядя Соболь не разрешил, потому что микробы. Хорошо, что я с ними не пошла.
„Какие странные, можно даже сказать, мистические места…“ — сказала тётя Марина.
Тина спросила: почему всё это так? Что здесь случилось?
Сначала никто из взрослых не отвечал. Потом тётя Сандра сказала: „Я была в Италии и Великобритании. Видела остатки римских дорог, храмов, бань и акведуков…“ Все посмотрели на неё с удивлением, а тётя Марина и дядя Соболь, пожалуй, даже сердито. Чего это она вдруг вздумала хвастаться? Я тоже удивилась, потому что это на неё непохоже. И тогда она добавила: „Остатки развалившихся империй всегда выглядят странно и мистически. Особенно на окраинах…“
Дядя Барон и дядя Соболь кивнули. Тётя Марина пожала плечами. Я ничего не поняла, но что-то почувствовала».
— Слушай, Сандра, я помню, как ты всегда готовилась к нашим походам. Что-то читала, выписывала. Пыталась оживить наши бессмысленные, на твой взгляд, отсидки у костра с бутылкой портвейна рассказами о местных достопримечательностях… Ну, работника умственного труда всегда видно — с ранних лет… — польстил Барон.
— Ага-ага, конечно-конечно, — закивала Александра. — Ты-то сам, бедняжка, всю жизнь — с кайлом, тачкой и бутылкой самогона… Чего надо, говори уж?
— Я к тому, что ты наверняка ведь пропылесосила, что конкретно здесь происходило в Отечественную. Кто, с кем и как здесь воевал. Честно сказать, все эти сооружения, которые мы видели, — дороги как в Европе, бункеры, целые подземные города, врытые в скальную породу, кубометры колючей проволоки — весьма впечатляют, но непонятны. Когда и кем всё это построено? Это же колоссальный труд, средства, доставка материалов к чёрту на рога, а главное — время, в течение которого такую прорву всего можно построить. Я, к стыду моему, ничего толком не знаю, Кирилл вчера спросил, а я…
— Стыдно, — согласилась Александра. — Я тоже не все подробности наизусть помню, но общую картину действительно уловила. Монументальная фортификация — свершения твоих, Барон, этнических предков. Годы — с сорок первого по сорок четвёртый. И это, чтобы ты знал, единственное место на всём фронте, где наши фрицев так и не пропустили. На довоенных картах здесь территория Финляндии. После «зимней войны» отошла к нам. В июне сорок первого фашисты из группы «Норвегия» лихо рванули от границы, захватили перешеек, от материка отрезали полуострова Средний и Рыбачий. Вопросов было три — железная дорога, порты Мурманска и Полярного и никелевые месторождения под Печенгой. С природными ресурсами у немцев было негусто, а без никеля стали для танковой брони не сварить. Наши ждали нападения с моря, но, как ни странно, почти не растерялись. Так что весь лихой рывок кончился всего вёрст через сорок. Некто Васильев в самые первые дни перегруппировал огневые точки, организовал всё и всех, чуть ли не лично перестрелял паникёров и открыл перешеек. Потом очнулись морские силы, перебросили подкрепления, и фронт стабилизировался.
— За что этого Васильева наверняка потом расстреляли как врага народа, — хмыкнул Барон.
— Не знаю, — пыхнула трубкой Александра. — По одним источникам, он Васильев, по другим — Васильевский. Я вот всё думаю, что поначалу, видимо, было совсем страшно… Это нам тут хорошо рассуждать, а тогда… Бегали морпехи с разбомблённых кораблей, зажав в зубах ленточки от бескозырок и вопя сквозь зубы «Ура!», вызывали огонь на себя полубезумные разведчики. «Сын артиллериста» в школе учил? Ну, Симонова поэму? «Был у майора Деева товарищ — майор Петров…» и что-то вроде припева «Держись, мой мальчик, на свете два раза не умирать… Ничто нас в жизни не может вышибить из седла — такая уж поговорка у майора была»?
— Что-то смутно припоминаю, — пробормотал Барон.
— Так вот, действие происходит именно тогда и именно в этих краях. Кстати, по воспоминаниям очевидцев, немцы тоже пытались ходить в «психические атаки». Но не преуспели, легли здесь, на Муста-Тунтури, и зарылись в землю. То есть в камень. Гитлеру соврали, что взять Мурманск помешали погодные условия. И продолжалось это до самого сорок четвёртого. Немцы обжились, обустроились. Пытались неоднократно захватить Мурманск и Рыбачий, чтобы долбить конвои союзников, но не вышло. В сорок четвёртом их вышибли обратно в Норвегию. А ведь здесь были части СС, дивизия горных егерей «Эдельвейс» и ещё норвежцы… Короче — специалисты по Северу и тяжёлым условиям. А противостояли им, как это ни смешно, наспех собранные части из наших советских среднеазиатов — киргизов, узбеков, казахов… Сплошные знатоки полярной тьмы, холода и войны в горах. Масса народу погибла… Да, кстати, норвежцы вели себя по-разному. Кто-то влился в арийские ряды и воевал у немцев, а кое-кто из рыбаков, напротив, спасал и укрывал наших моряков с потопленных кораблей, а также аккуратно и вдумчиво шпионил для Советов…