П. Порошенко, упомянув о событиях ноября-декабря 2004 г., сказал, что народ вышел на площадь и сказал свое слово. Примерно так же оценивались конфликты прошлого и с позиций исторического материализма. Народ больше не мог терпеть гнета капиталистов и помещиков, или засилья чужеземцев, и брался за оружие. И, казалось бы, спорить с этим невозможно. Действительно народ выходил на площадь, и действительно брался за оружие.
Но спонтанно ли, и по своей ли инициативе? И был ли он един в этом порыве? Анализ событий, связанных с социально-политическими кризисами, показывает, что практически всегда их провоцировала, организовывала и управляла ими определенная социальная (политическая) группа. То ли отстраненная от государственного управления, то ли полагавшая, что занимает в нем место неподобающее ее возможностям.
Чтобы народ мог взяться за оружие, кто-то должен был ему его дать. Как это было во время февральского путча в Петрограде, когда народные дружины получали оружие из государственных арсеналов. Чтобы тот же народ в течение холодных месяцев осени-зимы 2004 г. смог выявлять свой решительный протест, кто-то должен был обеспечить его теплой одеждой, горячим питанием, палатками, биотуалетами, подъемными на прибытие из какого-нибудь галицкого городка в Киев, наконец, чуть ли не круглосуточной развлекательной программой.
А теперь давайте зададимся вопросом, имели ли вожди «майданов», будь то Сенатский, Незалежности или Дворцовый, моральное право отождествлять свои интересы с интересами народа? Определенно — нет. Ссылки на волю народа являются обыкновенной политической демагогией. Не было в отечественной (да и в мировой) истории ни одного бунта или революции, которые бы поддерживались всем народом. Практически всегда эти социальные кризисы вызывали раскол в обществе, разводили его представителей по разные стороны баррикад. Нередко заканчивались братоубийственными гражданскими войнами, как это было в послереволюционных России и Украине.
Я не принадлежу к тем, кто к месту и не к месту, употребляет слово «революция». Во-первых, потому, что далеко не каждый социальный или национальный кризис соответствует этому понятию, а во-вторых, потому, что революция — это всегда трагедия. Для страны, народа и элиты. Даже и той, которая спровоцировала или поддержала так называемые революционные преобразования. Нередко, это просто потерянные годы и десятилетия: в экономике, культуре, социальной сфере.
Оказывается, это справедливо даже и в отношении такого локального социального конфликта, каким была так называемая оранжевая революция. Это убедительно показал в своей книге «Зламане десятиліття» Л. Кучма. Украина к 2004 г., после долгих лет кризиса, вышла на устойчивое экономическое развитие практически во всех областях народного хозяйства. Рост внутреннего валового продукта исчислялся двухзначными цифрами. После майданного мятежа в ноябре-декабре 2004 г. и прихода к власти «оранжевых» политиков, экономика Украины вновь обрушилась до уровня 90-х годов XX в. Можно только предполагать сколь далеко бы продвинулась Украина, не будь этой немыслимой «оранжевой революции».
Еще более катастрофические последствия имел социальный конфликт в России, длившийся с 1917 по 1920 годы. Страна, которая по темпам экономического развития вышла к 1913 г. на уровень развитых европейских держав, за годы революций и гражданской войны превратилась в сплошную руину. Оказалась разрушенной не только экономическая основа жизни, но и культурная. Интеллектуальная элита, ненужная новому режиму, была уничтожена или бежала за границу. Могли ли предвидеть Родзянко, Гучков, Милюков, Керенский и другие, чем закончатся для них их собственные усилия по расшатыванию царского трона?
Противоположным ожидаемому оказалось и влияние событий 14 декабря 1825 г. Вопреки прозвучавшей на дискуссии мысли историка В. Пастухова, что декабристы вынудили Николая I провести некоторые либеральные реформы, в реальной действительности они только укрепили его в убеждении проводить реакционно-охранительную политику. Мятеж на Сенатской площади (как и в Украине) привил ему стойкое неприятие не только революционного, но и либерального движения. Следствием этого, было учреждение высшей политической и уголовной полиции, знаменитого впоследствии III Отделения, а также жандармских округов по всей стране во главе с генералами. «Революция на пороге России, — говорил Николай I, — но, клянусь, она не проникнет в нее, пока во мне сохраняется дыхание жизни, пока, Божией милостью, я буду императором».
В исторических исследованиях советского периода социальные движения всегда оценивались с классовых позиций. По сути, традиция эта сохранилась и в наше время, поскольку историки и политики чаще всего говорят о народном характере того или иного конфликта и спонтанном его проявлении. В действительности, и в прошлом, и в наше время, все выглядело не так однозначно. На определенной стадии развития конфликта он неизменно приобретал и межсословные или межклассовые антагонистические черты. Но начало ему, как правило, сообщают противоречия внутри правящей политической элиты, по разному представляющие будущее страны и свое место в нем. Самостоятельно реализовать свои политические амбиции та или иная группа не может, а поэтому обращается за помощью к народу. Иногда, как в 1917 г., это заканчивалось катастрофой не только для тех, против которых звали народ, но и для тех, кто звал его себе в помощь.
Очень хорошо об этом сказал в «Окаянных днях» И. Бунин. Отвечая одному из русских эмигрантов, утверждавших, что Россию погубила власть, не считавшаяся с чаяниями народа, он решительно не согласился с этим. «Не народ начал революцию, — утверждал писатель, — а вы. Народу было совершенно наплевать на все, чего мы хотели, чем мы были недовольны. Не врите на народ — ему ваши ответственные министерства, замены Щегловитых Малянтовичами и отмены всяческих цензур были нужны, как летошный снег, и он это доказал твердо и жестоко, сбросивши к черту и временное правительство, и учредительное собрание, и все, за что гибли поколения лучших русских людей».
Казалось бы, исторический опыт явил достаточно примеров, чтобы общество могло понять, что эволюционный путь развития продуктивнее революционного. Однако, ни на одном этапе истории оно такого понимания не обнаруживает и уроков из «декабризма», как кризисного явления, не извлекает. Это наводит на мысль, что социальные и политические кризисы в обществе, в такой же мере закономерны, как и периоды мирного существования.
Означает ли это, что дискуссии, подобные состоявшейся по инициативе и при участии посла Российской Федерации в Украине М. Зурабова, лишены смысла? Определенно, нет. Они нужны и ценны тем, что вовлекают в интеллектуальные раздумья значительное число людей, содействуют нравственному постижению прошлого, как органической составляющей нашей историко-культурной идентичности. Особенно важны подобные размышления для нас — украинцев, не избалованных разномыслием и постепенно утрачивающих чувство своей сопричастности к нашей общей с русскими истории.
5. Страсти по великим украинцам
Проект телеканала «Интер» «Великие украинцы» произвел двойственное впечатление. С одной стороны, несомненно его большое просветительское значение. Миллионы граждан Украины, вовлеченные в это телевизионное действо и реагировавшие на него своим голосованием, определенно обогатились новыми знаниями. Многие из них открыли для себя знаменитых соотечественников, о которых до этого и слыхом не слыхали. С другой стороны, проект вызвал поляризацию мнений, обнажил ряд нравственных изъянов, присущих нынешней украинской действительности.
Главным из них является неоправданная заполитизированность темы. Она достаточно рельефно обозначилась уже во время первой, если можно так выразиться, учредительной передачи. Состав и интеллектуальный уровень экспертов не соответствовал значимости темы. Разумеется, авторы этого телевизионного представления стремились к зрительскому успеху, и пригласили участвовать в нем узнаваемых людей. Однако и в этом случае подбор компетентных авторитетов мог быть более строгим.
Присутствие в «совете мудрецов» партийных вождей и национально озабоченных деятелей наложило избыточный идеологический отпечаток на осмысление темы. Их суждения о «нашей» и «не нашей» истории, о критериях отбора великих украинцев, о потенциальных претендентах на это высокое звание вызывали чувство горечи, а иногда и стыда. Это, когда один из «оранжевых» младореволюционеров произносил гневный спич о Н. Гоголе, который якобы унизил его украинское(?) достоинство.
Благодаря журналистскому мастерству телеведущих, в частности, Савика Шустера, часть подводных рифов, как-то: этническая чистота, кровное родство, владение украинским языком, место проживания — удалось благополучно обойти. Что совершенно справедливо. Ведь приняв эти критерии за основу, к категории великих украинцев невозможно было бы отнести значительную часть украинской интеллектуальной элиты разных исторических периодов. Из претендентов на эту номинацию пришлось бы исключить: Петра Могилу, Лазаря Барановича, Николая Гоголя, Михаила Драгоманова, Владимира Антоновича, Николая Костомарова, Вячеслава Липинского, Максима Рыльского, Ивана Козловского, Сергея Бондарчука и многих других. Возникли бы определенные трудности и с Иваном Степановичем Мазепой, чья украинская чистокровность также не безусловна.
Вместе с тем приходится сожалеть, что среди отринутых критериев оказалось творческое наследие, которое только и может быть мерилом величия личности. Еще один чрезвычайно важный критерий — интегрированность в украинскую культуру, науку, государственно-политическую и общественную жизнь и вовсе не обсуждался. На второй (может быть третьей) передаче обнаружилось, что из-за нечеткости поставленной задачи соответствующими оказались и результаты народного голосования. В самом ее начале смущенный Савик Шустер объявил, что наибольшее число голосов на звание великого украинца собрал... В. Ленин. Он предложил обсудить этот феномен, вызвав к микрофонам П. Симоненко и С. Хмару