Иногда, как в Харькове, они создавали энергичные и успешные местные националистические организации, независимые от ОУН и даже настроенные враждебно к ней. Значительное число членов этих организаций, как и восточноукраинские сторонники ОУН, доказали преданность националистическому делу, подвергаясь риску, так как немцы жестоко наказывали всех заподозренных в несанкционированной политической деятельности. Уход от политической жизни, нежелание брать на себя инициативу – все это, похоже, было следствием жизни при советской власти, но как только восточноукраинский интеллектуал действительно убеждался в ценностях националистического движения, он часто становился таким же преданным последователем национализма, как и западноукраинец, хотя намного более осторожным.
Равнодушие к общественным делам было намного более распространено среди представителей менее образованных слоев населения, особенно крестьян. Если такие группы и принимали участие в каких-либо акциях, то только в тех, что напрямую затрагивали личные или узкогрупповые интересы – как, например, раздел колхозной земли. Однако многие сообщают, что общество ждало положительных программ и ликвидации вакуума в управлении, оставшегося после ухода коммунистов. Люди отвергали коммунистический режим как таковой, однако годы пропаганды и инструкций от вышестоящих приучили их к полностью сформулированной программе, которая предлагала дальнюю цель, объяснение хода событий и содержала ряд наставлений. Неразъясненные распоряжения, туманные лозунги националистов были недостаточной заменой программ советского режима. Люди ждали решения проблем, перечисленных ранее в этой главе.
Немецкие власти были не способны представить такую программу, так как нацистское руководство решило превратить Украину в эксплуатируемую колонию. Русские антикоммунистические организации оказались в невыгодном положении, после того как украинские националисты заручились поддержкой немцев, в любом случае у них не было ни энергии, ни организаторов для серьезных действий на территории Украины. Украинский национализм имел все преимущества, чтобы действовать как гальванизирующая сила для преодоления пассивности населения, освобожденного от диктата советского правления. Получив поддержку большей части восточноукраинской интеллигенции, украинский национализм смог усилить влияние. Интеллигенция являлась единственной элитной группой, которая в своем подавляющем большинстве не желала возвращения коммунизма и имела возможность донести националистические идеи до простых людей.
Западноукраинские и эмигрантские активисты, пропагандируя национализм, опирались на этнические и культурные особенности украинцев, что находило понимание у большинства представителей восточноукраинской интеллигенции. Безусловно, восточные украинцы занимали более умеренную позицию, признавали ценность и права других культур и стремились сделать украинскую культуру доминирующей, но не единственной на Украине. Представители обеих групп говорили на украинском с детства, не прилагая усилий. Большинство людей, даже имевших определенное образование, было мало озабочено проблемой доминирования украинского языка и культуры, хотя, как показывает усиление влияния автокефальной церкви, многим, по крайней мере в сельских районах, нравилось, что службы ведутся на украинском. Кажется, однако, бытовала реальная, хотя и неопределенная, привязанность к Украине как территориальной сущности в пределах границ, установленных Украинской ССР. Это чувство иногда заставляло даже людей русского происхождения считать себя украинцами. Смутное предпочтение, отдаваемое местной администрации, похоже, явилось следствием десятилетий сверхцентрализованного давления из Москвы.
Народные массы привлекала идея территориально децентрализованного управления, в то время как интеллектуальная элита была озабочена прежде всего идеей независимости Украины, основанной на культурном своеобразии нации, что указывает на пропасть, разделявшую эти две социальные группы. Если националистическая идея и содержала умеренный элемент культивирования украинского языка и искусств, но была подкреплена серьезной программой социальной и экономической реформ, если идею пропагандировали реалисты, хорошо знающие местную специфику, она находила значительную народную поддержку. Успех группы «Просвита» в Харькове – хороший пример популярности националистической идеи, но следует помнить, что эта группа занималась экономически привлекательной организацией кооперативов или культурной деятельностью.
Украинский национализм был единственным динамичным антикоммунистическим движением, которое при немецкой оккупации было способно продолжать широкую пропагандистскую деятельность на востоке Украины. Оно обладало преданными последователями, которые служили пропагандистами; было способно пробуждать в людях энтузиазм и желание приносить себя в жертву. Отсутствие опыта и хладнокровия дорого обошлось его сторонникам. Движение показало, однако, гибкость политики, добавив в программу социальные меры, в которых нуждалось восточноукраинское население, имевшее опыт жизни при советской власти. Оно привлекло большую часть интеллектуалов и технических специалистов, которые являлись единственной группой, способной к реорганизации жизни при немецкой оккупации, но было не способно по-настоящему увлечь идеей национализма менее образованные слои населения.
Глава 13После войны
В 1954 году, когда эта книга была напечатана, прошло девять лет после окончания Второй мировой войны в Европе. На Украине за эти девять лет произошло множество событий. Соединенные воедино обстоятельные свидетельства эмигрантских источников, односторонние, но детализированные обвинения сталинских органов и разнообразные слухи создали размытую картину трагических событий. Без документальных свидетельств или надежной перепроверки, однако, было невозможно представить детальный, последовательный отчет о предшествующем десятилетии существования украинского национализма в пределах Советского Союза даже в заключительные месяцы войны.
При третьем издании «Украинского национализма» автор столкнулся с противоположной проблемой. Через сорок четыре года для подавляющего большинства читателей события Второй мировая войны были важны с исторической, а не личной точки зрения[810]. Анализируя национализм военного времени, необходимо учесть современные события. Фрагментарные свидетельства этих событий более разнообразны и существенны, чем те, что были доступны в начале 1950-х годов. Новые материалы настолько объемны, что потребовалась бы монография-экспертиза, не менее обширная, чем приведенная на предшествующих страницах, темой которой стал бы послевоенный национализм. К счастью, без этого можно обойтись, поскольку добросовестный вторичный анализ послевоенных свидетельств выполнит ту же задачу. Настоящая глава представляет собой скорее сжатое описание послевоенного развития украинского национализма, чем попытку серьезного исследования и оценки. Первичная цель состоит в том, чтобы показать, как опыт военного времени повлиял на последующие события.
Элемент этого опыта, который прослеживается на протяжении всего послевоенного периода, – это вооруженная борьба Украинской повстанческой армии. Можно рассматривать УПА как миф. В этом случае термин «миф» не содержит никакого намека на беллетристику; напротив, как детально показано в главе 6, миф твердо базируется на историческом факте. Для двух послевоенных поколений украинцев, особенно в Западной Украине и в эмиграции, Украинская повстанческая армия не просто часть исторической памяти, а главная составляющая веры, трансцендентной истории, которые формируют самосознание. Как рассказано в главе 1, наследие казаков остается основой мифа о происхождении всех украинцев. Для западноукраинцев интенсивный опыт сопротивления и страданий военного времени стал важнее других событий XX века, но не уменьшил их значимости, например борьбы за независимость времен Первой мировой войны.
Как эпический опыт, история УПА не только конкурирует, но и идет параллельно с мифологией советской системы. Номинально базовый миф советской системы – это победа героического пролетариата после большевистской революции. Однако для придания легитимности послевоенной элите этот отдаленный (и неоднозначный) эпизод затмили историей о «Великой Отечественной войне», который элита выдает за свою собственную «героическую эру». Такой акцент облегчил смешение советского мифа с элементами российского мифа вековой давности об окончательном «сборе» восточных славян, включая украинцев, благодаря победе в Великой Отечественной войне. Таким образом, измененный советский миф столкнулся с послевоенным украинским националистическим мифом. Противостояние возникло из-за того, что оба мифа основывались на партизанской борьбе: с националистической стороны – УПА, с советской стороны – красные партизаны. Во время хрущевского периода (в меньшей степени – сталинского и брежневского) история красных партизан была главной темой идеологического воспитания в литературе для комсомола. Рассказы о героизме подпольщиков и партизан носят неизменно драматический характер. Элита, кроме того, умело использовала тему партизанского сопротивления, чтобы показать героизм партии, также не стоит забывать, что военная история поднимает престиж профессиональных военных. Для украинской эмиграции сопротивление УПА тоталитарным врагам на двух фронтах было более привлекательной темой, чем важное, но политически неоднозначное создание регулярных националистических войск, о чем говорится в главе 7.
Следующие страницы содержат примеры отражения этих противостоящих мифов, главным образом в советской пропаганде. Цель советского правительства состояла в том, чтобы дискредитировать в глазах восточных украинцев опыт военного времени западноукраинцев, который изменил их национальное самосознание. Далее будет показано, что советской стороне удалось в этом добиться определенных успехов. Советская пропаганда уделяет так много внимания УПА, что позволяет утверждать: как миф, она особенно угрожает официальному мифу.