[348]. Ключевая роль отводилась первой секции, которая готовила меморандумы правительству, в том числе связанные с будущим устройством украинских земель. Ее возглавил сам К Левицкий[349].
На втором заседании ВУС призвал все украинские издания следовать намеченному им вектору и избегать на время войны личной и межпартийной полемики[350]. «Совет сформировался… пока что в идиллическом спокойствии и лояльности, – сообщал член ВУС В. Темницкий в письме однопартийцу. – Долго ли так будет – посмотрим»[351].
2.2. Украинское движение в условиях русской военной оккупации
Перед оккупацией Галиции и Буковины русскими войсками многие украинские деятели уехали оттуда. Особенно это касалось Львова – покинуть крупный город, связанный железной дорогой с Краковом и Веной, было сравнительно легко. Оставшиеся во Львове руководствовались в основном семейными и бытовыми причинами – так, священник и публицист Я Левицкий не уехал из-за невозможности эвакуировать родных: «Вся широкая улица… вплоть до вокзала была забита людьми. Добраться через такую толпу до поезда, посадить на него двоих детей, двоих пожилых родителей, жену и себя – это было выше человеческих сил»[352]. Униатский митрополит Галицкий Андрей Шептицкий посчитал неправильным покидать Львов и оставлять паству, несмотря на уговоры политиков, которые даже подумывали вывезти его силой[353].
Отъезд политических лидеров из Львова одобрили не все украинцы. Один из оставшихся, ученый и педагог В. Шухевич, расценил это как предательство и «величайший национальный скандал»[354]. Сам он относился к той части украинской интеллигенции, которая была готова искать компромисс с новыми хозяевами Галиции. Сразу после занятия Львова русской армией группа общественных и культурных деятелей опубликовала воззвание «К украинцам города Львова» с призывом «вести себя вежливо и прилично» с «победоносным российским войском»[355]. 6 сентября некоторые украинцы во главе с Шухевичем пришли к военному губернатору Львова С.В. Шереметеву как делегация от «культурно-экономических обществ» и попросили не прекращать деятельности украинских организаций и не заменять украинский язык русским, которого не поймут местные крестьяне. При первой встрече Шереметев не дал украинцам определенного ответа, но на следующий день обозначил, что украинская активность во Львове исключена[356].
В тот же день, 7 сентября, закрылась газета «Діло», которую украинские деятели планировали издавать с нейтральным содержанием. Когда очередной номер был уже готов к печати, в редакцию пришли русские офицеры и заявили, что издание газеты прекращено[357]. Впоследствии русофил А. Геровский называл это «крупной ошибкой»: вместо того чтобы перетянуть издателей «главного органа мазепинской партии» на свою сторону, русские власти «послушались плохих советчиков» и закрыли газету[358].
Мнения украинских деятелей о дальнейших действиях разделились. И. Свенцицкий, руководивший украинским музеем во Львове, был готов издавать газету даже на русском языке[359]. Одни считали, что ходатайство о разрешении на деятельность украинских организаций нужно составить на украинском языке, другие – что на русском[360]. Споры разрешились сами собой, когда новый губернатор Г.А. Бобринский категорически запретил издание газет на «изобретении мазепинцев» и распорядился вывести «искусственный жаргон» из судопроизводства[361]. Закрылись украинские культурно-просветительские организации, экономические общества. В докладной записке Верховному главнокомандующему великому князю Николаю Николаевичу от 16 сентября 1914 года сотрудник дипломатической канцелярии при его ставке прогнозировал, что в Галиции «украинство, по-видимому, замрет само собою»[362].
В первые дни оккупации Львова для украинских кругов еще больше возросло значение униатского митрополита Галицкого Андрея Шептицкого. Интеллигенция и греко-католические священники сплотились вокруг иерарха и почти каждый день собирались в его резиденции[363]. 15 сентября Шептицкий был арестован. Накануне русские власти провели обыски в митрополичьих палатах, канцелярии и регистратуре. Поводом для ареста стало то, что во время одной из проповедей Шептицкий назвал православие «казенной» верой, нарушив обещание не делать политических заявлений. Но, по всей видимости, решение арестовать влиятельного иерарха в Петербурге приняли гораздо раньше. До 18 сентября митрополит находился под домашним арестом, после чего был отправлен в Киев, затем в Нижний Новгород и, наконец, в Курск[364]. В 1912 году митрополит признавался гостю из России, что мечтает посетить соседнюю страну и особенно Петербург. Первая мировая война предоставила ему такую возможность[365].
Высылка Шептицкого ослабила греко-католическую церковь в занятой русскими части Галиции и закономерно ухудшила отношение клира и верующих к оккупантам. Русофильская газета «Прикарпатская Русь» то и дело сообщала об отказах «мазепинских священников» служить молебны[366], а чиновники на местах жаловались на «тайную агитацию против православия» и «вредное влияние» на крестьян со стороны «священников украйнофилов»[367]. Упоминать Николая II во время богослужения отказался управляющий Львовской архиепархией после ареста Шептицкого А. Билецкий[368] и, по некоторым сведениям, епископ Перемышльский Константин Чехович. Смерть последнего в конце апреля 1915 года породила в Перемышле слухи о его самоубийстве или отравлении[369]. Билецкому же удавалось поддерживать компромиссные отношения с властями – один из русских чиновников, работавших в Галиции, называл его «хитрым хохлом-папистом»[370].
Ситуацию усугубило то, что с января 1915 года местная администрация стала активно насаждать православие в оккупированной части Галиции[371]. Православные священники, приехавшие в галицийские приходы, вели себя бесцеремонно и были готовы внедрять православие силой, на что жаловались не только их униатские коллеги[372], но и некоторые русские наблюдатели[373]. Такую же политику проводили назначенные в Галицию русские чиновники, считавшие, что нужно ловить момент и проводить переход в православие как можно быстрее, пока население отвлечено войной, а «главари мазепинцев» находятся за пределами Галиции – так, в частности, рассуждал в докладе генерал-губернатору Галиции начальник Яворовского уезда[374]. К этому прибавлялась тотальная коррупция. Один из русских военачальников с возмущением записал в дневник, что одному униатскому священнику за переход его прихожан в православие предлагали 15 тысяч рублей[375]. Польский политик С. Грабский вспоминал, что все лично знакомые ему русские чиновники были «законченными канальями», приехавшими в Галицию только ради наживы[376]. Подольский губернатор хвалился жене генерала Брусилова, что «сплавил всех жуликов и мошенников» на службу в Галицию, чтобы ее муж там разобрался с ними «по-военному»[377].
В начале января 1915 года оставшиеся во Львове украинские деятели решили послать в Петроград депутацию с ходатайством об освобождении митрополита Галицкого[378]. Они подготовили меморандум «Из жизни Карпатской Руси», проникнутый лояльностью русским властям. В первых же строках авторы признавались в «самом искреннем своем желании и полнейшей готовности приветствовать победоносную русскую армию, как своих братьев и сородичей», а себя называли «частью русинов, которая считает себя национально ближе к украинцам (малорусам), чем к великороссам, и стоит за самобытное развитие малорусской культурно-национальной особы»[379]. Но готовность «мазепинцев» пересмотреть свою национально-политическую доктрину не убедила русскую администрацию пойти им на уступки. В январе 1915 года оккупационные власти начали высылку «неблагонадежных» элементов из Галиции вглубь Российской империи. Всего, согласно отчету временного военного генерал-губернатора Галиции, из оккупированных районов были высланы 1962 человека[380]. В ночь на 18 февраля серия арестов прошла во Львове – были задержаны несколько десятков украинских деятелей. Среди них оказались те, кто ранее лояльно относился к России, например ученый и политик В. Охримович и ректор семинарии И. Боцян