Высылка единомышленников усугубила недоверие и страх оставшихся украинцев перед русскими властями и войсками. Украинский деятель из России, в 1914 году прибывший во Львов как военнослужащий, так вспоминал об атмосфере встреч с местными единомышленниками: «Они собирались, видимо, очень редко и словно тайком, боясь, очевидно, преследований. На меня поначалу смотрели, конечно, с подозрением или недоверчиво и лишь со временем начинали говорить свободнее, когда убедились, что военную русскую униформу я ношу не по доброй воле»[382]. По воспоминаниям украинского активиста из небольшого города Самбор, в период оккупации местные украинцы боялись встречаться даже в своих домах, опасаясь доносов русофилов[383]. Возможность собираться массово давали разве что погребальные церемонии – похороны видных деятелей М. Павлика и В. Шухевича в оккупированном Львове стали своего рода украинскими манифестациями[384].
Основанием для подозрения лица или учреждения в «мазепинстве» могло быть хранение любого украинского печатного издания. В ноябре 1914 года «Львовские военные ведомости» опубликовали анонимное письмо с указанием, что в магазине «Днистер» до сих пор продается «карта Украины». В письме отмечалось, что «магазин, кажется, есть не что иное, как остаток „мазепинского руху“»[385]. Директор учреждения поспешил выступить с опровержением, назвав свой магазин «малорусским» и добавив, что «политика не наше дело»[386]. В апреле 1915 года русский чиновник из Любачева сообщил околоточному надзирателю, что в доме одного из местных жителей хранится календарь «Свобода» – «издание мазепинцев вредно-тенденциозного и враждебного России направления». Дом обыскали, а календарь и еще ряд украинских изданий – изъяли[387].
Украинцам не оставляли возможности даже отказаться от прежних взглядов и «русифицироваться». Русофилы бдительно следили, чтобы во вновь созданные учреждения и организации Галиции не просочились неблагонадежные элементы. Всех, кто хотел записаться на подготовительные курсы русского языка для учителей будущих «русско-галицких народных школ», проверяли на предмет враждебности к России[388]. В этом русофилы опережали даже русских чиновников, которые рекомендовали различать предводителей украинского движения и следующую за ними «серую обывательскую массу» и не допускать на государственную службу только первых, а со второй «держать себя вполне примирительно, предав забвению прошлую их деятельность»[389]. Русофилы признавали, что «мелкий мазепинский зародыш остался-таки во Львове, по днем не показывается, потому что не выносит яркого солнечного света»[390].
В начале мая 1915 года австро-германские силы развернули в Карпатах масштабное наступление и к июлю очистили от противника большую часть Галиции и Буковины. 22 июня союзные войска вступили во Львов. Украинские круги встречали их с радостью: еще до занятия города группы львовских украинцев тайно собирались на квартирах и обсуждали, как будут приветствовать «победоносные войска»[391]. В день отвоевания Львова германский фельдмаршал А. фон Макензен писал жене, что ни в одном городе еще не встречал такого теплого приема[392]. Тезка Макензена, германский представитель при АОК А. фон Крамон, также вспоминал, что в освобожденном Львове «ликование населения было неописуемым»[393]. Конечно, ликовали в основном поляки и евреи, но свою нишу в этом хоре занимали и украинцы. Политика русских властей в отношении украинского движения и униатства убедила их, что ориентация на Центральные державы не имеет альтернативы.
2.3. Национальная мобилизация на фронтеУкраинские сечевые стрельцы
В австро-венгерской армии русины составляли 8,7 % от общего числа военнослужащих. Они преобладали в императорских и королевских 9, 24, 58, 77 и 95-м пехотных полках, которые воевали в составе X и XI корпусов, а также в 20, 35 и 36-м пехотных полках ландвера и 4, 7 и 8-м уланских полках. В других подразделениях процент русинов был незначительным. Командование с беспокойством отмечало, что они не хотят воевать, поддаются вражеской пропаганде и сдаются в плен без боя[394]. Впрочем, русины в целом были надежнее сербов и чехов. Австро-венгерская военная цензура фиксировала процент раненых военнопленных среди подданных разных национальностей, рассматривая это как своего рода «тест на лояльность», и в декабре 1914 года среди русинских военнопленных доля раненых составила около 70 %, а среди сербских и чешских – 30 и 50 % соответственно. Неохотнее всего в плен закономерно сдавались венгры – более 95 % раненых[395].
Русины-бойцы регулярной армии мало интересовались своей идентификацией. Проанализировав более 300 фронтовых писем выходцев из села Зиболки Жолковского повета, где 90 % жителей были грекокатоликами и говорили по-русински, историк А. Заярнюк установил, что почти никто из авторов вообще не артикулировал свою национальную принадлежность[396]. Впрочем, среди бойцов регулярной армии тоже находились патриоты в украинском духе. Один из них, Ю. Микитка, прочитав в газете «Діло» о смерти брата, написал в редакцию, что, несмотря на скорбь, горд, что брат «не пожалел положить жизнь на алтарь Судьбы и Свободы нашей Неньки-Украины». Микитка с гордостью добавлял, что стоит «на той же дороге, что и Покойный»[397].
Но все-таки авангардом украинского движения на передовой были украинские сечевые стрельцы. Накануне занятия Львова русскими войсками УСС спешно эвакуировались в городок Стрый. 1 сентября АОК потребовало, чтобы добровольцы приняли присягу ландштурму[398]. В противном случае, согласно международным правилам ведения сухопутной войны, стрельцов бы расстреляли при пленении. Часть стрелецких командиров считали, что УСС должны присягать на верность Украине, однако условием командования была присяга «без дополнений»[399]. До ее принятия добровольцы не являлись частью императорской армии, а значит, не получали ни оружия, ни обмундирования, ни содержания. На следующий день стало известно, что АОК ограничило численность легиона до 2 тысяч человек. Командир легиона М. Галущинский пытался выпросить хотя бы 2,5 тысячи, но это уже не спасло бы положения – в Стрый продолжали прибывать добровольцы из разных районов Галиции, в том числе уже занятых противником, сливаясь, по выражению одного из них, в «воодушевленную, но недисциплинированную украинскую массу»[400]. Среди добровольцев пошли разговоры об отказе от присяги, если к ней не допустят всех желающих[401].
3 сентября в Стрые легион принес присягу, и только тогда военные власти стали заниматься организацией его размещения и довольствия[402]. Часть стрельцов с подачи сотника Дмитрия Битовского все-таки тайно присягнула еще и на верность Украине[403]. По рекомендации АОК в легионе остались самые образованные из добровольцев, поэтому большинство УСС – по разным оценкам, от 40 до 75 % – составляли молодые городские интеллигенты, в том числе гимназисты и студенты[404]. Такая диспропорция в ущерб крестьянам не устраивала даже тех, кому «посчастливилось» остаться. Один из легионеров рассуждал в дневнике: «И что они скажут теперь, те гуцулы, которые с таким жаром примкнули к нам, которые столько натерпелись, наголодались в дороге, […] если придется им возвращаться ни с чем, с одним разве что осознанием того, что они не нужны „Украине“, потому что там для господ только место…»[405]
За полгода существования состав УСС претерпел изменения. Часть отсеялась уже после первых трудностей: одни отказывались идти в бой, ссылаясь на проблемы со здоровьем, другие честно признавались, что пришли заниматься канцелярской или политической работой, а не воевать. Другой причиной бегства был сильный мороз рубежа 1914 и 1915 годов. Покидая ряды стрельцов, добровольцы возвращались домой или укрывались в близлежащих селах[406]. Были, конечно, и те, кого не смущали никакие препятствия. Студентка философского факультета университета в Граце С. Галечко, одна из немногочисленных девушек, записавшихся в легион, во время переправки УСС в Венгрию писала в дневнике: «Мои мечты осуществились – работаю для Украины, еду ковать лучшую долю… Бросила я книжки, учебу, старый спокойный Грац, забыла о родных, об экзаменах и обо всем на свете… Крылья вырвались из плеч, и я лечу навстречу золотому солнцу»[407].
«Золотое солнце» обожгло многих устремившихся к нему добровольцев. Галечко повезло: в сражениях первых месяцев войны она не только выжила, но и получила звание подхорунжей. В целом же к январю 1915 года легион УСС потерял в боях 46 %, а к марту – 66–75 % первоначального состава