[11]. Когда речь идет не только о тех, кто считал себя украинцами, мы используем определения «русины» и «восточнославянское население». Понятия «украинцы» и «украинский» применительно ко всем русинам используются, в соответствии с подходом историка А.И. Миллера, только при изложении взглядов и планов деятелей украинского движения, мысливших этими категориями в их современном значении[12].
Первые попытки осмыслить роль украинского движения в Австро-Венгрии в минувшую войну предпринимались еще в 1920-х годах – журналисты и публицисты задавались вопросом, почему украинский национальный проект в 1918 году не был реализован. Некоторые авторы ставили это в вину всем соотечественникам – «в первую очередь лояльным гражданам Австрии, а уже после, и только в рамках этой лояльности, украинским патриотам»[13], – но большинство критиковало за избыточную лояльность только нерешительных политиков, которые, приветствуя революцию в российской Украине, не готовы были принять ее у себя[14]. В 1930-х годах появились первые фундированные работы по истории украинского движения в империи Габсбургов во время войны, написанные на основе доступных мемуаров, документов и прессы. Их авторы, А. Кузьма и О. Думин, также противопоставляли общественность, которая постепенно избавлялась от лояльности Вене, политикам с их «заядлой сервильностью»[15].
Оправдать себя и коллег пытался К. Левицкий, в период войны – ведущий украинский политический деятель Галиции. В своих трудах он доказывал, что именно благодаря политикам украинская национальная идеология во время войны «кристаллизировалась и крепла», а народные массы «стали нацией»[16]. Польский историк Ю. Скшипек, в 1939 году издавший очерк «Украинцы в Австрии во время Великой войны и генезис переворота во Львове», придерживался схожего мнения: лидеры украинцев искренне стремились к единению с соплеменниками из России и лишь по тактическим соображениям не заявляли об этом активно[17].
Во второй половине XX века ученые – выходцы из Западной Украины, оказавшиеся в эмиграции, смягчили отношение к украинским политикам Австро-Венгрии. М. Стахив и П. Мирчук писали, что в годы войны те поддерживали Австро-Венгрию из безысходности, активно отстаивая права соплеменников, а к концу 1916 года и вовсе переориентировались на «доктрину борьбы собственными силами народа»[18].
Советская историография стала уделять внимание истории Западной Украины после ее присоединения к УССР в 1939 году. Поначалу исследователи не разделяли украинское население Австро-Венгрии и политиков[19], но к концу 1940-х годов позиция изменилась. В «кратком курсе» истории Украины (1948) западноукраинские политики начала XX века противопоставлялись простому народу, который стремился воссоединиться с собратьями в России[20]. С тех пор к ним применялось укоренившееся в советском официальном лексиконе понятие «украинские буржуазные националисты». В 1950—1960-х годах этот подход закрепили работы В. Осечинского[21] и И. Компанийца[22], посвященные событиям 1914–1918 годов на Западной Украине. Авторы фокусировались именно на борьбе «народных масс», а не «буржуазно-националистических организаций и деятелей»[23]. Украинских политиков эти историки называли «преданными трубадурами» и «верными холопами» немецкого империализма и агентами австрийской разведки. Осечинский и Компаниец подчеркивали социальный, а не национальный характер противоречий в Галиции, указывая на сходство между политикой украинских и польских «буржуазных националистов» и противопоставляя их «трудовым массам» обеих национальностей[24]. Решение провозгласить независимую республику в октябре 1918 года историки объясняли желанием «буржуазных националистов» использовать «последствия освободительного движения» в своих интересах и задушить революционный подъем в регионе[25].
Вектор, заданный Осечинским и Компанийцем, до самой перестройки доминировал в советской историографии: украинские политики Австро-Венгрии показывались предателями национально-освободительного движения, которые до конца были верны Габсбургам и лишь в последний момент использовали ситуацию в своих интересах[26]. Попытки пересмотреть картину жестко пресекались. Самый известный пример – случай с историком А. Карпенко. В 1958 году его статья «К вопросу о характере революционного движения в Восточной Галиции» была разгромлена на ученом совете Института общественных наук при ЦК КПСС. Главным предметом критики был тезис, что революция в ноябре 1918 года носила национально-демократический характер, а ЗУНР была плодом не «контрреволюционных действий украинской буржуазии», а «революционного движения народных масс». На научной карьере Карпенко это не поставило крест, но ему показательно преподали урок, который надлежало усвоить и другим историкам[27].
Тезис о постепенном переходе украинцев на центробежные позиции по мере ослабления Австро-Венгрии поддержали канадские историки украинского происхождения О. Субтельный и П. Мэгочи, чьи общие работы по истории Украины во многом определили нарратив современной украинской историографии[28]. Сегодня украинские историки в целом разделяют этот подход, хотя и с полутонами – одни считают, что до октября 1918 года лидеры украинцев империи всегда претендовали как максимум на создание автономной провинции в составе Австрии[29], другие называют водоразделом между лояльностью и нелояльностью Вене ноябрь 1916 года[30].
Получение доступа к материалам германских и австрийских архивов во второй половине XX столетия дало историкам новый импульс к изучению взаимоотношений между украинским движением в Австро-Венгрии и Берлином и Веной. Исследователь из ГДР X. Лемке показал, что успехи украинского движения были во многом обусловлены совпадением их планов с намерениями австро-венгерских военных[31]. Австрийский исследователь В.-Д. Биль считал, что Вена и Берлин вели себя непоследовательно по отношению к украинцам и не использовали всех возможностей украинской политики[32]. В последние десятилетия XX века сразу ряд историков обратили внимание на предвоенные переговоры между галицийско-украинскими лидерами и Веной: было установлено, что власти двуединой монархии придавали большое значение тому, какую позицию в случае войны займут украинские элиты[33].
Из украинских историков с материалами архивов Австрии и Германии работали С. Попик и А. Кураев. Первый выделял в украинской политике Вены 1914–1918 годов два этапа: до конца 1916 года имперский центр пытался решать проблемы украинцев, а затем начался новый период – «голословных заявлений, пустых обещаний, которые превращались иногда в открытое заигрывание»[34]. А. Кураев пришел к выводу, что украинцы пытались вести свою политическую игру, на протяжении всей войны разжигая конкуренцию между Веной и Берлином. Историк разделял подходы двух держав к взаимоотношениям с украинцами: Австро-Венгрия, нуждаясь в поддержке поляков, шла на уступки украинцам лишь с ухудшением ситуации на фронтах. Германия, напротив, стремилась к контролю над польскими территориями и воспринимала украинцев как вспомогательный геополитический фактор[35].
С 1990-х годов появился ряд исследований, посвященных деятельности Украинских сечевых стрельцов[36]. В украинской историографии большое внимание уделяется связям западноукраинских политиков с «коллегами»-политэмигрантами из России – участие последних в работе общеукраинского представительства было важным фактором противоречий между лидерами украинцев Дунайской монархии[37]. Но в целом украинская политическая жизнь в Австро-Венгрии в годы Первой мировой войны не нашла всестороннего освещения даже в общих трудах. В некоторых работах «выпадает» 1917 год: один раздел о западных украинцах завершается ноябрем 1916 года, а другой повествует уже о 1918 годе[38].
Распространение украинской идентификации среди русинов Галиции и Буковины стало предметно разрабатываться украинскими историками сравнительно недавно: ранее известный канадский исследователь украинского происхождения Д.-П. Химка приходил к выводу, что к началу XX века русинские крестьяне «были интегрированы в украинскую нацию в Галиции и стали ее прочным хребтом», не придавая принципиального значения самоназванию этих крестьян[39]. И. Мысак показала, что в начале XX века украинская идентификация стремительно набирала популярность среди молодежи