. К решению проблемы наименования политиков подталкивали не только политические соображения, но и запрос на местах: «Используя термин „русский“ в нынешнее время среди людей, которые привыкли его понимать в значении „российский44, власти будто стирали границу между украинцами и москалями…» – пояснял в письме ВУКС педагог-украинец из Самбора, прося добиться использования в школах термина «украинский»[521]. Руководства некоторых гимназий пытались официально изменить в своих названиях «русинский язык преподавания» на «украинский», но встречали отпор местных чиновников. В июле 1915 года президиум ВУС подготовил для правительства соответствующий меморандум с обстоятельным комментарием украинских ученых. 10 августа на заседании правительства Штюргк поручил провести научную экспертизу по данному вопросу[522].
Национальная мобилизация в украинском ключе в сочетании с ревностным отпором польскому влиянию активно велась не только в самих Галиции и Буковине, но и среди беженцев и раненых в госпиталях. Образование среди беженцев-галичан имело значительный охват: в одном только лагере в Гмюнде школу посещало до 2,5 тысячи учащихся, детей и взрослых[523]. После визита поляка – вице-президента Галицийского краевого школьного совета в украинскую гимназию в Вене ВУКС категорически воспротивился вмешательству Совета в дела украинских беженцев. Чтобы обеспечить украинские учебные заведения кадрами, ВУКС помогал учителям, служившим в армии, вернуться с фронта и снова заняться преподаванием[524]. Госпиталя и другие военные учреждения столь обильно снабжались украинской литературой и прессой, что распространявшим ее организациям постоянно не хватало печатной продукции[525]. Галичанка, работавшая в «Украинском женском комитете помощи раненым солдатам» в Вене, вспоминала: «Наша помощь была больше моральной, чем материальной: мы писали письма их семьям, сообщали известия (напр., в рубрике „разыскиваются“) в украинские газеты, […] приносили им книжки и газеты, сигареты, а также сладости. Впоследствии мы вели курсы для безграмотных, основали для выздоровевших клуб-читальню, где организовывали товарищеские встречи, национальные праздники и т. п.»[526]. При студенческом обществе «Сечь», объединявшем украинских студентов в Вене, также образовался кружок «для разыскивания по венским госпиталям украинцев, для помощи советами или в переписке с родней и доставки им украинского печатного слова»[527].
Гмюнд был самым крупным лагерем для русинских беженцев из Галиции. Из-за постоянного оттока и притока людей численность и социальный состав населения не поддавались точному подсчету. По словам В. Маковского, в середине марта 1915 года в Гмюнде насчитывалось 26 тысяч человек[528]. В июле 1915 года газета «Українське слово» называла цифру в 30 тысяч человек[529]. В ноябре 1915 года, по официальной статистике, в Гмюнде проживала 21 308 беженцев, из которых около 92 % были русинами. На этом уровне численность беженцев в Гмюнде находилась до мая 1917 года[530]. Жители Гмюнда стремились вернуться на родину – если не в родные села, разрушенные войной или расположенные вблизи зоны боевых действий, то хотя бы в другую часть Галиции. Коллективные письма с такими просьбами поступали, в частности, в Украинский краевой комитет помощи для переселенцев[531].
Требования раздела Галиции в западноукраинской прессе и публицистике сочетали слова преданности Габсбургам и максимально жесткую – насколько это было возможно в условиях цензуры – антипольскую риторику. Акцент делался на том, что все народы империи должны управляться непосредственно из центра, так как это разрешит национальный вопрос в Дунайской монархии, а значит, укрепит ее силу и монолитность[532]. Подчеркивалось, что интересы поляков идут вразрез с общегосударственными интересами, а украинцы, наоборот, борются за «подлинную австрификацию Восточной Галиции»[533]. Критика управления Галицией вообще относилась к местной власти, но не к центральной. Поздравляя соотечественников с Новым, 1916 годом, К Левицкий предостерегал: «Мы можем выступать против той или иной администрации, не понимающей или не выполняющей своей задачи, но Австрии мы должны крепко держаться»[534]. Стремление подчиняться непосредственно центру украинские политические круги поясняли еще и желанием быть ближе к немецкой культуре, от «благодатного влияния» которой их так долго ограждали поляки[535]. «Діло» отмечало, что украинцы единственные из славянских народов Австрии симпатизируют немцам и далеки от панславистских настроений и, в отличие от поляков и чехов, объединились вокруг идеи приверженности Австрии не во время войны, а еще до нее[536]. М. Лозинский в брошюре «Создание украинского коронного края в Австрии» выражал надежду, что во избежание «борьбы с характером взаимного уничтожения» Вена разделит две области, «которые не только отличаются друг от друга историей и национальным составом, но целыми веками прямо враждебно относились друг к другу»[537].
Как и прежде, неотъемлемым дополнением к требованию национальной автономии был украинский университет. 11 августа 1915 года ВУС заявил о необходимости создать это учебное заведение в письмах министру-президенту, министру просвещения и АОК, а 18 августа идея была одобрена собранием украинских преподавателей Львовского университета[538]. Обострился этот вопрос в ноябре 1915 года, после открытия в оккупированной германскими войсками Варшаве польского университета. Л. Цегельский сетовал, что у «16-миллионного польского народа» есть уже целых три университета, а у «36-миллионного украинского» до сих пор нет ни одного[539].
Университетскую проблему лидеры австрийских украинцев обсуждали как с К. Штюргком, так и с министром просвещения М. Гуссареком[540]. В ноябре 1915 года ВУС направил властям меморандум с просьбой учредить во Львове украинский университет и удовлетворить тем самым «важнейшую культурную потребность украинской нации». Политики подчеркивали, что это усилит симпатии российских украинцев к Центральным державам и поможет покончить с русофильством в самой Австро-Венгрии. Единственным местом, подходящим для расположения университета, ВУС называл Львов как крупнейший город Западной Украины и важнейший культурный центр, по значению для украинцев сопоставимый лишь с Киевом[541]. Газета «Українське слово» называла университет «щитом против российского империализма»: «Пора ясно засвидетельствовать перед всем миром, что претензии России на Галицию – дикие и что тут крепко держится австрийская власть, потому что ее стережет украинский лев»[542].
Центральные власти избегали конкретных ответов насчет университета. 4 января 1916 года К. Штюргк сказал К. Левицкому, что правительство «всерьез думает» о создании этого учреждения во Львове[543]. Глава генштаба К. фон Гетцендорф, принявший Левицкого и Василько 29 марта того же года, переадресовал вопрос об университете наместнику Галиции, пояснив, что к компетенции военных это дело не относится[544]. В письме В. Старосольскому депутат рейхсрата и профессор Львовского университета С. Днистрянский жаловался, что высокопоставленные австрийские круги одобряют идею создания украинского учебного заведения лишь на словах: «Это то – к сожалению, до сих пор еще не можем дождаться „черным по белому“, – чего мы все с нетерпением ждем, не зная замыслов, которые наши противники в этом деле против нас вынашивают»[545]. С просьбой немедленно основать университет министра просвещения посещали делегации львовского Научного общества имени Т. Шевченко и украинского студенчества[546], ратовал за создание университета и украинец-профессор Пражского университета И. Пулюй[547].
К концу 1915 года настроения украинцев ухудшились. ВУС постоянно подчеркивал ущемленное положение украинцев по сравнению с поляками, сетуя, что любые намеки на возможность передачи оккупированных земель в состав независимой Украины не проходят цензуру, а рассуждения о создании польского государства – проходят; что антиукраинские суждения в польской прессе публиковать можно, а антипольские в украинской – нет; что за годы войны император неоднократно встречался с польскими политическими, общественными и религиозными деятелями, а с украинскими – нет; наконец, что польскому легиону, в отличие от украинского, не ставит препонов АОК[548]. Как отмечало «Українське слово», в период, когда цензура находилась в руках военных, материалы газеты почти не конфисковались, а с переходом цензурных функций в руки львовской прокуратории из статей о проблемах польско-украинских отношений стали вырезаться фрагменты