[549]. «Украинцам положительно зажимают рот, не позволяя выступать против поляков, хотя бы для самозащиты», – докладывал в Петроград русский агент в Швейцарии В.П. Сватковский[550]. А. Колесса как представитель ВУКС специально обсуждал проблему цензуры украинских изданий с министром просвещения[551].
Антипольский оттенок имели противоречия в украинских кругах, вызванные попыткой греко-католического епископа Станиславовского Григория Хомишина ввести в своей епархии григорианский календарь вместо юлианского. Пользуясь выгодным положением единственного епископа на территории Галиции (Чехович умер в 1915 году, а Шептицкий находился в ссылке в России), Хомишин в одиночку принял это решение, мотивировав его тем, что в трудное военное время грекокатолики должны сблизиться с Римом. Большинство украинских деятелей выступили против действий Хомишина, усмотрев в них пропольскую подоплеку[552]. ВУКС заявил, что смена календаря «нарушала бы нашу нац. обособленность – а также это была бы еще большая прогалина между нами и братьями за границей»[553]. В целом униатское духовенство и связанные с ним круги вынашивали амбициозные планы по распространению унии за пределы австро-венгерской территории. Близкие к церкви светские деятели заявляли, что уния – это «национальная вера» украинцев[554], а историк и политик С. Томашевский даже предлагал в будущем основать «греко-католический патриархат» с резиденцией во Львове[555].
В апреле 1916 года внезапно умер благоволивший украинцам наместник Галиции Г. фон Коллард, и его сменил бывший люблинский генерал-губернатор Э. Диллер, которому симпатизировали польские круги[556]. Это удручило украинцев. В письме В. Старосольскому С. Днистрянский рассуждал, что украинская политика на неопределенное время установилась на «мертвой точке», но «худшие времена» позади и надо спокойно ждать «значительных изменений в нашу пользу» после войны[557]. Недружелюбный нейтралитет правительства в польско-украинском споре вновь подталкивал украинских политиков на берлинское направление с расчетом, что союзник повлияет на Вену. В начале июля 1916 года М. Лозинский подготовил для германского МИД меморандум «Настроения в Галиции», в котором отметил подавленность галицийских украинцев[558]. 16 июня 1916 года в разговоре с К Левицким и Н. Василько германский посол в Вене Г. фон Чиршки сказал, что его страна не отказалась от поддержки украинских устремлений, но порекомендовал политикам не отдаляться от австро-венгерских властей, чтобы Германии было проще обсуждать с теми украинский вопрос[559]. Украинцы сохраняли внешнюю лояльность Габсбургам: в августе 1916 года «Діло» констатировало, что в вопросе внешних ориентиров в украинском лагере «нет двух мнений, так как в этом вопросе все наши партии и партийные группы согласны»[560].
Подавлены были не только политики. Избегая конкретики и адресной критики в подцензурных частных письмах, рядовые украинцы не скрывали пессимизма. «В будущее глядеть не каждому «дано есть». Поэтому нельзя угадать, что станется с нашими мечтами об Украине. Тут история о многом говорит… Достаточно того, что мечта часто остается – мечтой», – рассуждал в мае 1916 года учитель М. Вахнюк[561]. Писатель П. Шекерик-Доников в ноябре того же года писал из Моравии: «Много воды в нашем Черемоше протечет, пока мы по всем показателям дойдем до того уровня, на котором уже сегодня стоят чехи»[562]. Мотив взаимной неприязни с поляками прослеживается в письмах раненых бойцов УСС из военных госпиталей. «Тут почти целый полк польских легионов, но каждый знает, что я украинский стрелец! И на лбу ношу укр. знак отличия как драгоценное сокровище наш единственный лев», – с гордостью писал неизвестный стрелец И. Калиновичу[563]. Другой боец УСС жаловался в ВУКС, что поляки в госпитале высмеивали его, утверждая, что украинцы – «неотделимый народ от русского», что австрийские власти им не доверяют и даже запрещают писать кириллицей. «Итак, прошу предъявить высшим властям, почему мы предатели, почему нам нет доверия, почему нельзя нам использовать Украинское письмо», – подытоживал автор послания[564].
Реклама УСС приносила свои плоды: туда стремились украинцы, служившие в регулярной армии, и подходившие по возрасту и состоянию здоровья галицийские беженцы. Социал-демократ Л. Ганкевич хвалился в письме однопартийцу, что из лагеря Гмюнд ежедневно отбывает по несколько желающих вступить в УСС[565]. Военнослужащий Ю. Чайковский неоднократно просил одного из политиков поспособствовать его переходу в УСС, жалуясь, что ему «осточертела канцелярская жизнь», и он больше года мечтает вступить в легион. Мечта не сбылась – в июне 1916 года, в разгар знаменитого Брусиловского прорыва, Чайковский был ранен и попал в плен[566].
3.3. Борьба за украинизацию «освобожденных земель»
Более остро, чем в Галиции, стоял вопрос украинской активности на «освобожденных землях» – в Холмщине, Волыни, Подляшье и Полесье. Если насчет послевоенной судьбы Восточной Галиции у украинцев были какие-то гарантии, то с оккупированными территориями Российской империи дела обстояли сложнее. Волынь и Холмщину занимали австро-венгерские войска, Подляшье и Полесье – германские. В этих условиях украинские лидеры сконцентрировались на первых двух регионах, хотя два последних они тоже считали «своими»[567].
Волынь к осени 1915 года была оккупирована австро-венгерскими войсками частично – под их контролем оказалась западная часть Волынской губернии с городами Владимир-Волынский, Ковель и Луцк. Подавляющую часть населения этих территорий составляли малороссы – примерно 70 %. Почти все они проживали в сельской местности, тогда как в уездных городах абсолютно преобладали евреи. В западных уездах Волынской губернии евреи занимали второе место по численности – около 13 %[568].
Судьба Холмщины, а точнее, территории российской Холмской губернии беспокоила украинских политиков больше, чем будущее Волыни, поскольку польский лагерь настаивал на ее присоединении к Люблинскому генерал-губернаторству. Решение об образовании Холмской губернии путем выделения из Царства Польского территорий с преимущественно восточнославянским населением было принято российской Государственной думой еще в 1912 году и осуществлено в марте 1915 года. Это возмутило польские круги в самой империи и за ее пределами. Украинские активисты, в свою очередь, считали Холмщину украинским регионом. Еще до начала войны географ С. Рудницкий доказывал, что там «испокон веков сидит украинский народ», но из-за политики русификации и «неугасших еще католических симпатий населения» регион быстро полонизировался[569]. В самой Холмщине, правда, украинское движение развито не было[570].
От идеи создать на Поднепровской Украине независимое государство украинские политики не отказались. Соответствующие лозунги по-прежнему фигурировали в воззваниях ВУС и звучали из уст отдельных его представителей[571]. В докладной записке о мерах по решению украинского вопроса от 14 августа 1915 года ВУС просил Центральные державы не заключать с Россией мира до освобождения «достаточно крупной части украинской территории» и создания там «автономного и тесно связанного с Центральными державами государственного образования». Подчеркивалось, что докладная записка не касается украинских земель Австро-Венгрии и ВУС не стремится к отделению этих земель от империи, а, наоборот, «желает их увеличения»[572].
Руководство ВУС понимало важность проникновения на украинские земли России. Политики убеждали АОК, что армии Центральных держав должны направить удар не на западные и северо-западные окраины России, а именно на территории проживания украинцев. Это отрезало противника от почти четверти населения, самых плодородных земель и стратегически важной промышленности, а заодно обеспечивало «прямое сотрудничество с турецким союзником» и пресекало «колебания нейтральных балканских государств»[573]. Член ВУС Л. Цегельский рассуждал в газете «Українське слово», что наступление на Киев и Одессу позволит «окончательно усмирить русского медведя»[574].
Украинские политики, как и годом ранее, внушали командованию, что украинцы Российской империи «преисполнены стремления к независимости и неприязнью к России»[575]. «Украина ждет своего освобождения, – писал Л. Цегельский в вышеупомянутой статье, – и мы можем заверить, что она благодарно и доброжелательно примет своих освободителей, когда они войдут в Киев, и точно не обманет их надежд»