7 ноября в Вене собрались все украинские депутаты рейхсрата, чтобы выработать консолидированную позицию по поводу автономизации Галиции[689]. Заседание проходило целый день. В итоге было решено заявить, что украинский народ никогда не признает автономизации Галиции под польским верховенством и никогда не откажется от требования создать украинскую автономную провинцию в Австрии[690]. К Левицкий сложил полномочия главы УПК; так же поступил глава парламентского клуба УРП Л. Бачинский[691]. НК УНДП заявил, что план автономизации Галиции и присоединения Холмщины к Польше должен быть предотвращен любыми средствами, но при этом высказался за «стойкое единение украинского народа в Австрии с австрийским государством» и даже призвал УСС сохранять спокойствие и не предпринимать «необдуманных шагов»[692].
Как писало «Українське слово», после событий 5 ноября 1916 года интересы буковинцев и галичан еще больше разошлись, а сами буковинцы показали плохое понимание галицийской политики[693]. Н. Василько не считал себя главным виновником произошедшего. «У меня на руках, – писал он одному из соратников, – столько письменных доказательств того, что я, как и фактически каждый 5 ноября, был удивлен, что я не считаю нужным изображать себя одураченным Штюргком: дешевое средство, которое мне неприятно использовать, так как я человек других убеждений»[694]. 10 ноября на первой полосе «Буковины» вышла статья Василько «Штюргк – Кербер». Политик винил в случившемся Кербера, поясняя, что Штюргк поддерживал все устремления австрийских украинцев (университет, сеймовая реформа, раздел Галиции), но, как «консерватор старой школы», считал, что их надо осуществлять постепенно. По словам Василько, они с К Левицким были в двух шагах от цели, и окончательному успеху помешала лишь внезапная гибель Штюргка: «Бесчисленные переговоры, которые председатель Левицкий и я совместно с другими на протяжении двух последних лет вели с министром-председателем, наш неутомимый напор и наши убедительные аргументы настолько продвинули вперед разработку различных вопросов, что всюду надо было лишь поставить последнюю точку»[695].
Для К Левицкого сложившаяся ситуация была опаснее, чем для Василько: если тот сохранил связи в правящих кругах и «запасной аэродром» на Буковине, где его авторитет был непоколебим, то политические позиции Левицкого вновь оказались под угрозой. Он поспешил солидаризироваться с политическими оппонентами и заявил, что украинский народ не может признать автономизации Галиции и отказаться от права на автономию[696]. «Діло» утешало своих читателей, что «книга возможностей этой войны еще не закрыта» и, если решение об автономизации Галиции как таковой не имеет обратного хода, украинский политикум должен требовать автономизации именно украинской части Галиции[697].
Шанс переломить ситуацию в свою пользу украинским политикам дала смена монарха: 21 ноября 1916 года ушел из жизни правивший без малого 68 лет Франц Иосиф I, чье имя теперь напрямую ассоциировалось с актом 5 ноября. Украинские газеты вышли со сдержанными – настолько, насколько это было возможно, – некрологами. «Діло» писало, что украинцам еще не пришло время «окончательно рассматривать заслуги, давать решительные оценки», но сейчас они стоят над гробом императора «охваченные печалью о будущем»[698]. После смерти Франца Иосифа на престол взошел его внучатый племянник Карл I. В конце 1916 – начале 1917 года сразу несколько украинских изданий опубликовали статью К Левицкого «Нынешнее положение украинского вопроса», в которой постулировались прежние цели – украинская провинция в Австрии и «отдельная государственно-правовая организация» оккупированных украинских земель России, а также подчеркивалась необходимость опоры на Австрию и нового монарха. Бывший глава ВУС рассуждал, что если в решении польского вопроса на первом месте стоят интересы Берлина, то в решении украинского вопроса – Вены, поэтому украинцы должны возлагать надежды именно на последнюю[699].
Василько не думал уходить из политической жизни. Он не отказался ни от депутатского мандата, ни от руководства буковинским парламентским клубом, мотивировав это тем, что украинцев Буковины напрямую не затронули обнародованные 5 ноября обещания[700]. 1 декабря «Буковина» сообщила, что Василько прерывает лечение и возвращается в Вену, чтобы вернуться к «своей полезной работе»[701]. Политик по-прежнему скептически относился к критикам, считая, что те не в состоянии пошатнуть их с К Левицким репутацию в глазах австрийских правящих кругов. «Хотим мы этого с Костем или нет, но серьезно в Вене и здесь говорить будут только с нами», – писал он из Берлина одному из соратников. По словам Василько, «авторитетные друзья» в Германии, упрекая украинцев во внутренних дрязгах, называли его и Левицкого «единственными украинцами, с которыми здесь разговаривают и которые не клевещут и не бросают подозрений на других украинских политиков»[702]. Подконтрольная Василько «Буковина» продолжала заверять читателей, что украинцам «навредил» не Штюргк, а его преемник Кербер[703]. Но в Галиции влияние политика ослабло, и это понимали все: некогда субсидируемый Василько В. Степанковский, наблюдая за падением репутации бывшего патрона, предложил тому платные услуги своего пресс-бюро для «великолепного освещения» его выступлений[704].
В письмах первым лицам австрийского истеблишмента Н. Василько рассуждал о вероятных последствиях манифеста. Во-первых, австрийские украинцы почувствуют себя покинутыми Веной и поддадутся влиянию России, а в российской Украине и без того слабая тяга к Австрии полностью исчезнет. Во-вторых, манифест может отразиться на боеспособности украинских полков на итальянском фронте. Наконец, Василько отмечал, что автономия Галиции лишит Буковину прямого сообщения с остальной Австрией, а значит, этот регион придется либо присоединить к автономной Галиции, либо передать в состав Венгрии, и это будет еще одной территориальной потерей для Австрии[705].
Если для политиков решение об автономизации Галиции не было шоком, то большинство украинцев оно застигло врасплох. Как писал Е. Олесницкий, «государственно-правовые акты, провозглашенные 5 ноября 1916 года, были словно тяжелый удар обухом по голове. Всюду горький плач, понурая безнадежность и апатия. Мои избиратели, крестьяне из Стрыйщины, которая героически перенесла тяжелые бои на своей территории и горькое время московского вторжения и до сих пор еще покрыта руинами и пепелищем, – пишут мне коротко: „За все то, что мы дали и перенесли, мы должны идти под Польшу!“ Не стоит и говорить, какие настроения должен вызывать такой гороскоп у нашего народа»[706]. О. Маковей в письмах жене с фронта советовал отнестись к последним событиям сдержанно и «не болтать, что на язык попадет», чтобы не «попасть в беду». «А если сейчас обстоятельства складываются для народа без моей вины совсем плохо, хуже, чем перед войной, то что я на это посоветую? – писал Маковей. – Нужно стерпеть, не сдаваться и в новых обстоятельствах устраивать себе новую жизнь»[707]. Среди сечевых стрельцов ходили разговоры о необходимости распустить легион[708]. В частном письме от 6 января 1917 года Ф. Федорцив констатировал, что украинцы Львова «все еще ходят в каком-то тумане, упрекая мир и людей»[709]. В протестах украинцев австрийскому правительству говорилось, что «от права непосредственного управления из центра ни за какую цену наш народ не отречется и будет ее защищать всеми возможными способами»[710]. Хорошо осведомленный о событиях в западноукраинских кругах В. Сватковский писал в Петроград, что за все время войны украинцы вопрос в империи Габсбургов еще не переживали столь острого кризиса[711].
Акт 5 ноября 1916 года, означавший, что Вена отдала предпочтение польскому проекту разрешения судьбы Галиции, не шокировал украинских политиков, но для большинства украинцев стал неожиданностью. Перед угрозой потерять лицо в глазах общественности политики ужесточили риторику во взаимоотношениях с властями, но только внешне.
С лета 1915 года украинские круги Австро-Венгрии вели активную работу по распространению украинской идентификации среди соплеменников в самой империи Габсбургов и на занятых австро-венгерскими войсками землях Российской империи. Постоянное противодействие поляков усугубляло их антипольские настроения и усиливало антипольскую риторику. Вместе с этим охладевало доверие украинцев к венским властям, которые отказывались предметно говорить о будущем украинских земель и уклонялись от некоторых мер по укреплению статуса украинского движения. Напротив, доверие и симпатию вызывала Германия, внесшая заметный вклад в завоевание украинских территорий Российской империи и к тому же сама охотно шедшая на контакт с украинцами. Но в Берлин