24 марта во Львове собралось «соборное представительство» галицийских украинцев – депутаты парламента и сейма и члены палаты господ, а на следующий день прошло заседание съезда «нотаблей» – авторитетных общественных деятелей, представлявших интересы своего населенного пункта или местности. На него, кроме политиков, были приглашены видные представители украинской общественности, униатского епископата, научных кругов, прессы – всего около 600 человек[851]. Собравшиеся единогласно и без обсуждения приняли следующие резолюции: 1) о неукоснительном и немедленном претворении в жизнь условий Брестского мира и его ратификации Австро-Венгрией; 2) о создании «отдельного государственного организма» из украинских земель Галиции и Буковины; 3) о признании и полной гарантии прав национальных меньшинств на украинской территории; 4) против насильственной полонизации Холмщины. Дискуссию вызвало лишь предложение Е. Левицкого принять резолюцию об организации сил для национальной обороны, но и оно в итоге прошло почти единогласно[852].
4.3. Украинцы Австро-Венгрии в 1917–1918 годах: старые опасения и новые успехи
Пленение и гибель на войне сотен молодых идейных украинцев оставили украинское движение в Австро-Венгрии без «резервов». К началу 1917 года, когда войска Центральных держав освободили большую часть Галиции и ситуация в регионе стабилизировалась, эта проблема встала особенно остро. Украинские деятели призывали «вырывать талантливых детей» из семей и отправлять учиться[853]. Неравнодушный читатель газеты «Діло» из Яворовского повета жаловался, что «патриотов» хватает разве что на словах, а на практике никто не развивает украинскую жизнь: «Вот восстановленный филиал „Сельского хозяина“ спит, как и во времена вторжения. Филиал „Просвиты“ до сих пор не восстановлен, как не слышно ничего и о работе политической организации. Депутат Сингалевич объехал уже свой округ вблизи фронта пару раз, а здесь не показывается ни депутат большинства, ни меньшинства»[854].
Отсутствие членов УПП в своих избирательных округах играло на руку их политическим противникам, не упускавшим случая указать на это публично. Ареной противостояния, как обычно, стала печать: «Діло» доказывало, что народным избранникам следует помогать населению на местах, а в Вене должны остаться только «самые влиятельные лидеры»[855]. «Шляхи» замечали, что большинство украинских депутатов не только ни разу не посещали свои округа за годы войны, но и не ходят на заседания парламента[856]. «Українське слово» парировало, что депутаты не могут решить проблем всех своих избирателей и ограничены во времени, средствах и силах[857]. И все же парламентарии поехали отчитываться в свои округа. Жители Яворовского повета, к которым приехал с отчетом избранный ими депутат С. Днистрянский, выразили ему доверие, но с условием, чтобы он бывал у них почаще[858].
Возмущение украинских кругов вызывало положение дел на Волыни. В апреле 1917 года военные власти отозвали оттуда комиссаров УСС. ВУС и СОУ стали безуспешно добиваться восстановления «вербовочных комиссариатов»[859]. В регионе активизировались поляки. «Діло» негодовало, что поляки, получив Холмщину, «приступили к такому же завоеванию Волыни»[860]. «Волынские школы были нашим утешением и радостью, а теперь, говорят, с ними беда. Враги. Нужно их победить!» – восклицал в частном письме учитель М. Вахнюк[861]. Бил тревогу в письмах единомышленнику и стрелец А. Дидык, находившийся в Устилуге на Волыни, – в Устилуг, писал он, приехало то ли шесть, то ли восемь учителей-поляков, и они уже разъезжаются по селам, а «наших» – ни одного[862]. В церковных кругах беспокоились, что на Волыни не хватает священников, так как православное духовенство покинуло регион[863]. Стрельцы и сами признавали, что часть местного населения относится к ним настороженно. Некоторые писали Б. Заклинскому, автору букваря для волынских детей, что в учебниках не стоит педалировать деятельность стрельцов[864].
В самой Австро-Венгрии украинское движение продолжало распространять свое влияние: в начале 1917 года при поддержке ВУКС в Вене открылись курсы для неграмотных, желающих научиться писать по-украински[865]. Многочисленным беженцам централизованно помогал Украинский краевой комитет вспомоществования: письма в комитет отправляли, среди прочих, бывшие узники Талергофа и их родственники[866]. Работа велась и в госпиталях: в письмах раненых военнослужащих встречаются обороты типа: «Тяжкий враг господствует в дорогих нам сторонах и готовится сделать из Украины Московщину»[867]. Украинские политики добивались создания отдельной организации для восстановления восточной части региона, состав сотрудников которой будет пропорционален этническому составу населения этой части Галиции[868], а также требовали освобождения от воинской обязанности преподавателей-украинцев[869].
Украинская общественность ждала от политической верхушки ужесточения риторики. В начале июня 1917 года съезд украинских студентов потребовал от депутатов «отчетливо и без политических спекуляций» заявить, что украинский народ по обе стороны фронта стремится к полной государственной независимости и объединению всех украинских земель или по крайней мере к «как можно более широкой национально-территориальной автономии в границах существующих государств»[870]. Речь шла обо всех «территориях, которые стонут под беспримерным польским и мадьярским игом, а именно Венгерской Украине, Холмщине, Подляшье, Волыни и Галичине с Буковиной»[871]. Схожие требования озвучило студенческое общество «Сечь»[872].
Революция в России давала украинцам Австро-Венгрии надежду не только на сближение с «братьями» из России, но и на завершение войны. Географ С. Рудницкий грезил о походах в горы: «Ох, кабы уже эта война закончилась, и человек мог снова взять молоток и компас в руки и рвануть в Карпаты!»[873] Учитель из Перемышля М. Галань просил А. Барвинского посодействовать назначению его директором школы, рассуждая, что «война наверняка продолжаться не будет[,] закончится, поэтому теперь я бы хотел, чтобы можно было вместе с женой стабилизироваться»[874]. Однако война продолжалась, и все воодушевляющие галицийских и буковинцев украинцев события по ту сторону границы происходили без их участия, что влекло за собой, с одной стороны, «всеобщую апатию»[875], с другой – «большой подъем и надежды»[876]. «События за границей, деятельность нашего митрополита – подняли наш дух. В самом деле не верится, что все это правда…» – признавался глава одной из местных ячеек УНДП в письме Е. Олесницкому[877]. Украинец из Тернополя вспоминал, что в июле 1917 года, встречая войска Центральных держав, они уже не испытывали прежнего «австрийского патриотизма»: «На востоке, после революции, создавалась наша власть, и это мы видели своими глазами и пережили за последние пять месяцев; вырисовывались большие надежды, и наши симпатии склонялись к ним. Мы становились меньшими австрийцами и большими украинцами-соборниками»[878]. «Когда наступила революция в России и сокрушение царизма, мы оборачивали наши глаза больше на восток, к Киеву, а не к Вене», – свидетельствовал другой мемуарист[879].
С воодушевлением на происходящее реагировали УСС. Утратив врага в лице царской России, многие стрельцы потеряли смысл сражаться в рядах австро-венгерской армии. 24 мая 1917 года на собрании офицеров УСС подавляющее большинство высказалось за немедленное расформирование легиона. Сторонники сохранения легиона обратились за поддержкой к политическому руководству, и 24 июля на совместном совещании членов УПП и УБУ в Вене формирование было решено не распускать с учетом его символического значения[880]. Но многие видные деятели УСС отказывались от дальнейшего участия в жизни легиона. Среди них был и Р. Заклинский. 9 августа 1917 года он писал брату: «Меня заочно избрали в Центральную управу УСС (то же самое, что прежде „Боевая управа УСС“), но я сразу отказался, потому что не признаю смысла существования УСС»[881]. Боец УСС В. Киприян, поддерживая Заклинского, заверял его, что эту позицию разделяет «подавляющее большинство»