— Как, как… — Вовочка махнул рукой. — За кактусом, известно как… Витька, дятел грешный, настоял. Я-то хотел в Смольный, там точно есть, на втором этаже, у Зинки в кабинете. Но разве с этим ученым авторитетом сладишь? А потом…
— Погоди, Вовик, — остановил его Веня. — Мне срочно позвонить надо. Домой. Как отсюда набирают?
— Диктуй номер, — Вовочка вынул из кармана мобильник.
Нурит долго не отвечала и сняла трубку, когда Веня уже приготовился наговаривать свои извинения на автоответчик.
— Привет, Барсучиха.
— Ну наконец-то! У тебя все в порядке? Как ты себя чувствуешь?
— Все нормально, — торопливо сказал он. — Извини, вчера позвонить не получилось. Честно говоря, просто напились до чертиков. Но сейчас все прекрасно. Ты не представляешь, как меня встретили…
Он начал рассказывать о встрече на аэродроме, о лимузине, о джипах с охраной и о комической реакции инвалидов, не подозревавших, что летят в одном самолете с такой важной персоной, о знаменитом ресторане прямо напротив бывшего дома Набокова, да-да, того самого, из «Других берегов» и о дворце на берегу Финского залива, из гостиной которого он говорит с ней прямо сейчас…
Нурит слушала молча, без восклицаний и междометий, без всех этих «да что ты?» и «ничего себе!» которыми она обычно перемежала его истории, и это был плохой знак, говорящий о том, что вслушивается она вовсе не в содержание вениного рассказа, а в самый его звук, и звук этот ей, скорее всего, не нравится, причем не нравится тем больше, чем больше слов наматывает Веня на барабан своей длиннющей тирады.
— Вот… — заключил он наконец и беспомощно вздохнул. — Ну не молчи ты так, скажи уже что-нибудь.
— Что тут скажешь? — очень спокойно отвечала Нурит. — Дура я несусветная, вот и все. Вот и все.
— Да брось ты, Барсучиха, — сказал он с досадой. — Кончай. Ладно, я тут с чужой мобилы звоню. Давай прощаться… Эй!.. Ты где? Я говорю: «давай прощаться!»
— Давай.
— Ну, тогда пока.
— Пока.
Веня отсоединился и вернул телефон ухмыляющемуся Вовочке.
— Спасибо. Ну, что ты лыбишься? — венина досада, накопившаяся во время неудачного разговора с женой, теперь выплескивалась на ни в чем не повинного друга. — Ты ведь на иврите ни слова не знаешь. Что ж такого смешного ухитрился услышать?
— Да не злись ты, — примирительно улыбнулся Вовочка. — Я ж, наоборот, завидую. Везет тебе: жена. Да еще такая, которую бояться можно. Не то что у меня: один, как перст.
— Еще неизвестно, что лучше, — буркнул Веня.
Он отошел к столу и какое-то время выбирал закуски, сердито тыкая вилкой по мисками и тарелкам. Вовочка по-прежнему улыбался странной улыбкой. За окном гостиной размеренным шагом, как на параде, проследовала четверка крепышей. Каждый придерживал локтем короткий штурмовой автомат.
— «Узи,» — сказал Вовочка, кивая на крепышей. — Будто своих, русских автоматов нету. Пижоны. Хотя идут хорошо, как на смене караула. Кстати, у него сегодня день рождения. И, что характерно, всем наплевать…
Он печально покачал головой и сморгнул слезу. «Ну вот, начинается,» — подумал Веня.
— У кого день рождения? У караула?
— Сука ты, — скрипнул зубами Вовочка. — У Ленина. И у меня заодно. Ему сто тридцать семь. Мне пятьдесят. И хоть бы одна сволочь поздравила. А эти два гада вообще дрыхнут. Тьфу!
Кусок колбасы застрял у Вени в горле. Сегодня же двадцать второе апреля! Как он мог забыть?! Вернее, понятно как мог: эта чудовищная вчерашняя пьянка, это сегодняшнее беспамятство, эта навязчивая идея со звонком… немудрено… и все-таки непростительно. Он откашлялся.
— Вовочка, дорогой, прости ты нас, дураков. И меня конкретно прости за проявленный шкурный эгоизм.
— Ладно, ладно, чего там, — пробормотал Вовочка, вставая ему навстречу.
Они крепко обнялись.
— Вот, — Вовочка как-то беспомощно развел руками. — Вот.
— Да, — подтвердил Веня. — Вот.
Наступило неловкое молчание. Веня снова откашлялся.
— А что, вот так… и нет никого? Я — в смысле семьи.
Вовочка пожал плечами.
— Да вот, нету. Как-то с самого начала не заладилось. После училища, знаешь, нужно кровь из носу жениться на ком-нибудь, хоть на крокодиле. Обязательно нужно. Потому что потом в гарнизонах даже крокодилов нету. А у меня вот не сложилось. Были всякие претендентки из кулинарного техникума… но уж больно дурные… не смог, побрезговал. А надо было смочь! Сейчас хоть что-нибудь мог бы вспомнить. Хоть плохое, хоть что. Мог бы, например, сказать: «Была у меня жена, такая профурсетка, со всем гарнизоном спала. Через полгода развелись.» А теперь — даже такого не скажешь. Ничего.
— Брось ты плакать, у тебя еще все впереди, — с энтузиазмом сказал Веня. — Молодой мужик. О таких, как ты, песни слагают. Настоящий полковник.
— Ага, — кивнул Вовочка. — Разбежался. Кому я такой нужен? Алкаш без печени с пятью ранениями. Сначала четыре года в тундре. Потом сразу Афган. Потом Киргизия. Снова Афган. Снова Киргизия. Чечня. А спился я еще до Афгана, на Севере. Я спать не могу, понимаешь? Всякая дрянь в голову лезет, такая, что и в словах не опишешь. Мертвые ходят, по имени меня зовут. Угробил жизнь, к чертовой матери угробил — и зачем? Зачем?
Он покрутил головой.
— Ты вот спрашиваешь, какого хрена я в это училище пошел… я же вижу, вслух не спрашиваешь, но думаешь. Дурацкая, в общем-то история. Настолько дурацкая, что я вам и рассказывать тогда не стал, побоялся — засмеете. Батя у меня, царствие ему небесное, офицер был, ты помнишь… всю войну прошел, со взводного, под Смоленском начинал, комбатом в Венгрии закончил. Очень он хотел, чтобы сыновья тоже по воинской части пошли, если не все, то хотя бы один. Все рассказывал о кореше своем, с офицерских курсов. Мол, вместе мечтали до генералов дойти. Только вот кореш этот так и остался лейтенантом — погиб в самом начале войны, у бати на руках помер. И якобы перед смертью взял с него кореш обещание относительно будущего. Что, мол, если родится у бати в мирной счастливой жизни сын, то сын этот будет типа замены погибшему. Такой вот сюр ненормальный.
Вовочка усмехнулся, потер ладонью лоб.
— А что взять с мальчишек? Они же мальчишками тогда были, по девятнадцать лет… вот один дурак и просит глупую книжную глупость, а другой дурак клянется. Ну вот. Старшего моего брата батя даже назвал в честь того кореша — Сашкой. Только Сашка его куда подальше послал с этим офицерством. Мне, говорит, твои клятвы побоку, у меня своя жизнь. И Сережка, следующий сын — тоже ни в какую. Ну, а на меня у бати, наверное, уже надежды никакой не имелось. Даже не просил, просто про кореша рассказывал и смотрел, жалобно так. Ну и пожалел я его. Любил очень. А потом, когда я уже на Севере спирт глушил, залечили его в больничке до смерти. Телеграмма ко мне добралась через неделю после похорон. Ушел батя к своему корешу, а я, видишь, здесь, в дерьме остался.
— Жаль, что ты тогда не рассказал, — задумчиво проговорил Веня. — Мы-то думали…
— Что? — насмешливо спросил Вовочка. — Договаривай уже. Что я такой весь из себя советский? Так?
— А разве нет? Разве не верил ты в тогдашнюю туфту? Ну, если не на сто процентов, то хотя бы наполовину? Помнишь наши споры в старших классах? Ты же тогда с пеной у рта кричал, что коммунизм это благо, просто его извратили. А Ленина так вообще цитировал целыми кусками…
— А я и сейчас в это верю, — сказал Вовочка, вставая и отходя к окну. — Верю!
— Вы не вегите в габочий класс, а я вегю! Да-с, батенька!
Этот задорный ленинский тенорок исходил от Витьки, который, видимо, уже некоторое время стоял в дверях, прислушиваясь к разговору.
— Давно слушаешь? — несколько смущенно осведомился Вовочка.
— Достаточно, Владимир Ильич, достаточно, — улыбнулся Витька, проходя к столу. — Поздравляю с днем рождения, сказочник.
— Сказочник? — переспросил Веня, настораживаясь.
— Еще какой! — Витька ловко подцепил кусок осетрины. — А от тебя я не ожидал, Веник. Как ты мог такой мыльной опере поверить? Герой войны папаша… умирающий у него на руках кореш… сыновняя жертва… ты что, Вовочку не знаешь?
Веня присвистнул.
— Подумаешь! — смущенно проговорил Вовочка. — Ну приукрасил слегка, для красоты картины. Что это меняет?
— Ни фига себе приукрасил! — воскликнул Витька. — Мне ты позавчера поведал совсем другое. Рассказать?
Вовочка равнодушно пожал плечами.
— Какая разница?
— Нет уж, нет уж, — сказал Витька. — Давай выясним. Итак, излагаю позавчерашнюю версию. Папаша действительно отвоевал все четыре года, только не на передовой, а вовсе даже наоборот — в СМЕРШе да в заградотряде. Стрелял по штрафникам, когда они назад пятились. Допрашивал вышедших из окружения. Если у него знакомые лейтенанты и помирали, то не на руках, а у стенки. А после войны в военкомате работал, на хлебном местечке. Так, Вовик?
Вовочка молчал.
— А в училище Вовик попал по намыленному. Это, может, кому другому Север светил, а Вовочке нашему папанька заготовил намного более щадящий маршрутик. Так что спивался он не в тундре, а в Москве, и не шилом, а дорогим коньячком. Он ведь знаешь, где теперь служит? В Кремлевском полку! Разумеешь?
— Погоди-погоди… — ошарашено произнес Веня. — А как же пять ранений… Чечня… Афган…
Витька расхохотался.
— Кино! Все кино! Мыльная опера! Вовик, ну скажи ты ему!
— А чего тут говорить? — ухмыльнулся Вовочка. Он уже совсем справился с недавним смущением. — Можно подумать, что твоя версия на кино не похожа. Просто венькино кино розовое, а твое — черное. Или наоборот. Вот и вся разница.
— Ну ты даешь… — Веня не находил слов. — Должна же быть правда. Почему бы ее не рассказать? Зачем ты нам кино крутишь, в самом-то деле?!
— Правда?.. — тихо и зловеще сказал Вовочка. — Правды вам захотелось?
Он прошелся по комнате, сел было и тут же вскочил.
— Врете! — теперь Вовочка кричал во весь голос. — Вам не правды, а кина хочется: такого, этакого, третьего, десятого! Вы же, блин, только по сценариям и умеете: либо герой, либо палач, либо любовник! Бэдгай, гудгай, тафгай! Драма, боевик, триллер! А если у меня всего перемешано — что тогда? А? Если у меня эта правда даже не посередке, а в другом измерении? Тогда что