– Не могу я петь «Джангр» среди лета, – замотал головой Баатр. – Богатыри разгневаются.
– Так ведь случай особый, война на пороге.
– А может, и нет. Вдруг договорятся цари, они же из одного рода.
– Глупости говоришь! – вспыхнул атаман. – Не по-казачьи мыслишь. Да что с тебя взять! Ты и не служил по-настоящему, так, лошадям в табуне хвосты крутил да песни пел!
– Вот теперь спойте вы! – Баатр в ярости поднялся и протянул домбру атаману. – Спойте!
– Да как ты смеешь так с атаманом разговаривать! Я тебя сейчас в кутузку посажу!
– Нет у вас такой власти, чтобы за непение сажать!
– У меня в этом хуторе на все власть дана! Думаешь, грамотеем стал, управу на тебя не найду? Да за такие разговоры в Сибирь покатишься! Вон у меня свидетелей сколько, что ты против войны выступал!
Внезапный треск заставил всех обернуться. Чагдар стоял у входа, сжимая в руках дверной косяк, глаза расширены, костяшки пальцев побелели… Баатр и сам испугался – не столько за себя, сколько за сына. Хмель моментально вылетел из головы.
– Чагдар! – закричал он. – Не надо!
Несколько человек негодующе вскочили с мест.
– Не горячитесь, – перекрывая шум, утробно проговорил бакша. – Сядьте все!
Гости сели, повинуясь приказу, Баатр же остался стоять, опираясь на домбру, смотрел, как Чагдар пытается пристроить на место дверной косяк.
– Уважаемый Кирсан Немгирович! – обратился бакша к атаману. – Зачем торжество портить! Опасения джангарчи понятны. – Он развернулся к Баатру. – Но бурханы дали мне сейчас знак, что исполнить «Джангр» сегодня дозволено.
Баатр испытующе посмотрел на бакшу. Сарцынов отвел глаза. Ну уж нет! Один раз Баатр уже нарушил запрет – землю копал, и сколько несчастий на семью свалилось. А «Джангр» – это вам не картошка. Мир перевернуть может.
– Святой бакша! Вам бурханы дали знак – вы и исполняйте! А я запреты нарушать не буду, – уперся Баатр и протянул домбру бакше.
Лицо бакши стало пунцовым.
– Да как ты смеешь так со святым человеком говорить! – взвился Барушкаев. – Пусть твой язык отсохнет! – Перехватил протянутую бакше домбру и в ярости переломил гриф.
И тогда Баатр шагнул вперед, прямо на расстеленный шырдык, наступил на блюдо с борцогами и напролом, едва не задевая чашки и миски, вышел из кибитки. Чагдар прислонил к стене так и не вставший на место косяк и бросился вслед за отцом.
Они уже вышли с атаманского база, когда их догнал Чова Барушкаев. Не говоря ни слова, сунул в руки Чагдара обломки домбры.
– Ты вот что, – обратился к сыну Баатр. – Не рассказывай старшему брату, что произошло. Пусть он завтра уйдет на войну спокойно. А домбру я уронил, если спросит.
– Хорошо, отец.
– А ты сегодня себя показал, – с удовлетворением отметил Баатр. – Напугал их. Видел, какие у них были лица, когда ты косяк оторвал?
– Видел. Сам не знаю, как так вышло…
– А бакша сразу на попятную…
– Да. Очир просил напомнить вам, что завтра надо баранью голову в хурул снести.
– Ты съездишь, отвезешь. Дорджешку еще предупредишь. Если бакша на нем вымещать обиду будет, пусть не терпит. Скажи: если что не так – заберу из хурула.
Баатр медленно двинулся к дому по кривым переулкам хутора. Чагдар пошел рядом. Хутор гулял. Тут и там слышны были песни, пьяные крики, собачий брех. А Баатр все крутил в голове брошенное атаманом обвинение, что он, Баатр, войны не хочет и мыслит не по-казацки. Война, конечно, нужна. Лишь бы была недолгой и победоносной. Не такой, как с японцами десять лет назад. Да даруют Христос и бурханы легкую победу России в новой войне, против кого бы она ни была! Да даруют бурханы защиту его первенцу от лихой пули и острой шашки! Хорошо, что отдал младшего в хурул, каждый день Дордже молитвы за старшего брата возносить будет. Слова, идущие из уст ребенка, боги лучше слышат. Только бы бакша Сарцынов его последыша не обижал…
Глава 7Февраль 1916 года
У-у-у! – завывала поземка, колотясь в хлипкие рамы мазанки. Дын-дын-дын! – дребезжали стекла. Альма сидела у окна, растягивая на выскобленной дочиста столешнице кусочки отмытой и прочесанной шерсти, – валяла новый шырдык. Рядом примостился Чагдар с толстой книгой и, подставляя раскрытую страницу неясному дневному свету, увлеченно читал.
– Что читаешь? – поинтересовался Баатр у сына. Чагдар, зажав пальцем книгу на открытой странице, показал обложку.
– Лидия Чарская «Газават», – прочитал Баатр и уставился на картинку: на очень странном рыжем коне с неестественно раскоряченными задними ногами сидел бородатый кавказец в белой одежде и зеленой чалме.
– Тот, кто коня рисовал, ничего в лошадях не смыслит! – заключил Баатр. – А что такое «газават»?
– Священная война горцев.
– Русская женщина написала про горцев? Ну-ка, дай-ка! – заинтересовался Баатр.
Чагдар передал раскрытую книгу. Баатр принялся читать: «Нет! Нет! Я не изменник, отец! – вскричал он тогда. – Я люблю и тебя, и мой жалкий, дикий народ… Но я не могу, отец, оставаться слепым, как все вы, чтобы не понять, как необходимо нам пустить в наши горы русских… Они откроют нам путь к просвещению, научат нас цивилизации, сделают из нас культурный народ… Помирись с белым падишахом, отец, пока есть время и не вся еще Чечня отложилась от тебя.
Молча выслушал Шамиль эту пылкую речь Джемалэддина».
– Неправильно написано, – сказал Баатр, захлопывая книгу. – Разве может сын имама назвать так свой народ? Отец его тут же зарежет за такие слова. Где ты это взял?
– Учительница дала.
– Не читай эти глупости! – Баатр приткнул книгу на полку рядом с плошками. – Если хочешь знать правду про Шамилку – спроси меня. Человек он был стоящий. Знаешь, сколько горцы Шамиля наших казаков положили? Тысячи! Тридцать лет сражались!
– Отец, позвольте мне дочитать!
Баатр скривился.
– Перечитай лучше письма старшего брата! В них все про настоящую войну, – и достал из сундучка пачку потрепанных, перевязанных толстой красной ниткой писем.
– С какого начать? – покорно спросил Чагдар.
– Да с самого начала и начни.
Чагдар размотал нитку, взял первый лист и начал как бы читать. Он помнил каждое письмо наизусть. И Баатр знал письма наизусть. Но тут важен был воспитательный момент. Да и неграмотная Альма с удовольствием послушает.
– «Здравствуйте, дорогие дядя, тетя, братья и все родственники! Пишу вам уже с позиции. Днем спим, а ночью ходим в разведку. Спим, однако, вприглядку, не раздеваясь, и лошадей не расседлываем, потому как немчура напирает и приходится ободрять пехоту, поддерживать ее лавой. Мерин мой оказался покладистый и башковитый. Вчера нас десять человек послали в разъезд. Наткнулись на немецкий эскадрон. Немцы спешились и издаля давай пулять. А мы на скаку сползли лошадям под брюхо. Германчуки решили, что всех нас перебили и кинулись пешими ловить коней. А мы – оп! И снова в седлах. Порубили мы их изрядно. Слух прошел, что наградят нас теперь за это».
– Жалко, что не наградили, – посетовала Альма.
– Но потом все-таки дали Георгия, – возразил Чагдар. – За то, что броневик подбили!
– Испортили всю войну этими машинами, – угрюмо сказал Баатр. – Раньше человек на человека шел, силой мерился и удалью. А с машиной разве удалью померишься?
– Смогли же казаки броневик задержать и бронепоезд с рельсов пустить, – напомнил Чагдар.
– Да, против казачьей смекалки железяка бессильна, – согласился Баатр. – Кроме ероплана. Что там Очир про ероплан пишет?
Чагдар кивнул и, даже не пытаясь делать вид, что читает, пересказал по памяти:
– «Налетит со светом, кружит и бонбами шандарахает. Моему коню смерть от ероплана пришла. Жалко мне его, добрый был конь, да и столько денег за него заплачено. Езжу теперь на трофейном. Но туп оказался Немчик, без хлыста да шпор ничего не соображает».
– Да, немцы – что кони, что люди – соображают туго, – согласился Баатр. – Вот Курт, арендатор наш. Говорю ему: продавайте все скорее, да и бегите отсюда, потому что указ вышел, что выселять вас в Сибирь будут, в газете про то пропечатано. А он надулся, как жаба по весне, и отвечает: «Меня это не касается. Моя семья сто лет в русском подданстве. Я деньги на войну жертвовал. Мой сын на фронте сражается!» Он думает, я хочу обманом землю обратно получить. Он-то газет русских не признает и грамоту знает только немецкую. Хлыста дожидается!
– Еще читать? – спросил Чагдар, когда Баатр закончил рассказывать про глупого Курта.
– Прочитай, сынок, последнее письмо, – тихо попросила Альма.
Баатр недовольно крякнул, но возражать не стал.
Здравствуйте, уважаемые дядя, тетя, братья и родственники. Пишу вам из госпиталя. Все-таки достала меня германская пуля. Прикрывали мы отход обоза. Германчуки нас увидали, закричали: «Косаки!» и врассыпную. Один только офицер на сером мерине среди поля остался. Я наметом к нему, кулаком сунул ему в нос, он падать стал. Я его за шею, на свою лошадь перетащил и ходу. Но тут стрелять в меня стали со всех сторон. Попали мне в ногу, кость раздробили. Я от боли пруссака только сильнее сжал. До наших добрался в беспамятстве, но немца не отпустил, насилу его от меня оторвали. Доктора мне кость собрали, но сказали, что буду теперь хромать. А немец важной шишкой оказался, и в кармане у него бумагу нашли секретную. Так что представили меня ко второму Георгию, шашку пожаловали именную и чин старшего урядника.
– Его теперь домой отправят или назад на войну пошлют? – отважилась спросить Альма.
– Хромота казаку не помеха! – воскликнул Баатр.
– А вот и помеха! – тихо засмеялась Альма, глядя в кухонное окно. – Помеха! – уже громче воскликнула она.
Баатр опешил: уж не тронулась ли жена головой от переживаний за первенца? Чагдар прилип к окошку.
– Отец! – закричал он вдруг. – Отец! Там Очир! На чужом коне!
Убрав предательски запрыгавшие руки за спину, Баатр крикнул в ответ:
– Это вас шулмусы морочат! – и забормотал молитву.