Курт злобно уставился на Баатра.
– Купить хочешь?
– Да я бы, может, и купил, – смешавшись, пробормотал Баатр, – да у меня всего трешка.
– А ты в аренту фозьми! – язвительно предложил Курт. – Я назат – корову назат! А я скоро назат! Потому что этто не закон – человека его сопственности лишать! Не закон!
– Ишь ты, не закон! – передразнил жандарм. – У нас закон как дышло: куды повернут, туды и вышло! Бери, калмык, корову, пока я добрый!
Курт жандарму не ответил, крикнул что-то по-немецки жене, усаживавшей детей в сани. Та распрямилась, посмотрела на жандарма, на Баатра, поджала губы, поправила сбившийся чепец и, высоко подняв юбку, зашагала к коровнику.
– Вот и провернули дельце, – постукивая себя по карману, подвел итог жандарм. – Обмыть надо. Тащи, Ганс, колбаски на закуску! Вкусную вы, черти, колбасу коптите!
Из коровника показалась немка – тянула за собой на веревке красную корову.
– А вымя-то какое! – оценил жандарм. – Что жопа у попадьи! Повезло тебе, калмык! В молоке купаться будешь. Так где колбаса, Ганс?
– Нет колпасы, – твердо ответил Курт жандарму и повернулся к Баатру: – Теньги тафай.
Баатр достал из кармана штанов радужную бумажку. Немка протянула Баатру конец веревки. В голубых глазах стеклянными бусинами стояли слезы.
– Я верну, – обращаясь к женщине, громко проговорил Баатр. – Сберегу и верну!
Немку его уверения не тронули. А может, она и не поняла, что Баатр сказал. Посмотрела так, словно перед ней был не человек, а пустое место, развернулась и зашагала к саням.
– Смотри-ка, фря какая! – возмутился жандарм. – Оттого вас народ наш и не любит, – обращаясь к Курту, добавил он. – Спесивые вы и скупые! Ну что, сам вспомнишь, где колбаса лежит или помочь?
Стараясь не смотреть в сторону Курта, Баатр слез с лошади, погладил корову по боку, пошептал ей на ухо «Хоов, хоов, хоов, хач, хач, хач», – корова замычала в ответ, тоненько и негромко, будто жалуясь на судьбу. Баатр намотал конец веревки на руку, взобрался в седло и тихонько отъехал прочь. На сердце было скверно.
Баатр не спросил кличку коровы и нарек ее Трёшкой. Добравшись до дома уже в темноте, он первым делом завел Трёшку в хлипкий сарай из камышовых, обмазанных глиной плит, обтер пучком соломы покрывшиеся инеем бока, потрепал по холке:
– Пока тут поживи. А как наша Даля отелится, отведу тебя в скотник.
Трёшка протяжно замычала, обнюхала Баатра и лизнула в щеку, признавая хозяином. Он принес ей охапку сена и поспешил в мазанку.
Уже на входе шибанул в нос дух самосадного табака, сквозь который пробивался запах вареной баранины. Баранины они не ели с самого Цага Сара. На кухне Альма с двумя соседками раскладывали по блюдам мясо, а в застеленной шырдыками горнице кучно набились однохотонцы, плотным кольцом обсевшие Очира. Пламя двух коптилок, поставленных в середину круга, отбрасывало на выбеленные стены перекрестные тени. У косяка дверного проема, ведущего в кухню, стоял Чагдар. Дордже нигде не было видно.
– Благодарение бурханам, ты вернулся! – воскликнула Альма. – Все уже заждались!
– Мендвт, уважаемые гости! – поздоровался Баатр. – Долго я ездил, да напрасно.
– Что, отец, не продал немец водки? – спросил Очир.
– Нет, – грустно ответил Баатр. – так отдал. Только не мне, а жандарму. Мне – корову в аренду. За три рубля. Так что джомба сытная будет. Иди, подои корову, – велел жене.
Альма наскоро обтерла руки, накинула платок, схватила ведро и исчезла за дверью.
– Как это – корову в аренду?
– Да чтобы не сдохла. Выселили их всех сегодня. А корову с собой забрать не позволили.
Лица у присутствующих разом вытянулись, посерьезнели.
– Выселили? Всех?! Семьями?
– А мельника? – спросил старый Адык.
– И мельника.
– А кто же нам будет зерно молоть?
– Ну, мельница на месте.
– А кто же знает, как запускать-то мельницу? Она ж паровая. Только мельник сам и знал.
– Да ничего, – попытался взбодрить гостей Очир. – Мы вот тоже не знали, как подбитый броневик исправить. А потом покумекали-покумекали и сумели!
Однако этот пример никого не утешил. Да и запить горькую новость было нечем. Некоторое время мужчины тихо попыхивали трубками, не глядя друг на друга. Но как только женщины внесли из кухни деревянные блюда с мясом, гости разом оживились. Потянулись, соблюдая старшинство, за кусочками махана, послышалось довольное причмокивание, посыпались благословения.
Баатр медленно жевал хорошо разваренное мясо, запивая горячим, жирным бульоном-шулюном, и понемногу успокаивался. Ну не виноват же он, что с немцами так поступили. Государю императору виднее, как управлять своими подданными. А Баатру от этого только выгода: и земля теперь снова в его распоряжении, и корова в придачу. Но какой-то червяк все равно грыз сердце.
Баатр огляделся, ища глазами Дордже, но опять не увидел. Неужели бакша не отпустил? Однако спрашивать сейчас было неловко.
– А что, Очир, скоро мы немцев победим? – поинтересовался осоловевший Адык.
– Скоро! – уверил Очир. – Немцы уже и воевать не хотят. Вот в нашей пехоте порядок наведем, поднимем в атаку – и до Берлина!
В дом вошла довольная Альма с полным подойником, подошла к печи, стала лить молоко в стоявший на загнетке котел с джомбой. Лицо ее, освещенное печным огнем, казалось алым. Красной казалась и льющаяся в котел струйка молока.
– Значит, я уже на эту войну не попаду? – разочарованно спросил Чагдар.
Альма испуганно оглянулась на сына, пролив молоко на горячие угли. От печи потянуло горелым.
– Не успеешь, братишка! – со смехом отозвался Очир.
– Войны и крови на всех хватит, – вдруг услышал Баатр глухой, незнакомый ему гулкий голос откуда-то сверху.
Альма вздрогнула всем телом, подойник дернулся, алое от огня молоко злобно зашипело, запузырилось и полилось на утоптанный земляной пол, растекаясь неряшливой белесоватой лужей. Баатр в испуге поднял голову. На лежанке в позе бурхана сидел Дордже. Глаза его были прикрыты. Скраденная темнотой фигура казалась плоской, как на хурульном свитке, на правой половине лица лежала тень от печного дымохода, левая была безжизненно-желтой, точно свечной воск.
Предчувствие неизбежных испытаний захлестнуло Баат-ра удавкой, желудок сжался, все внутренности окаменели, а потом будто оторвались и рухнули вниз.
Не помня себя, Баатр ринулся вон из мазанки.
Часть втораяЧагдар
Глава 8Май 1918 года
Крак-крак – трещали горящие бревна. Пиу-пиу – выстреливали угольки. Стекла плавились и стекали на землю. Главный храм-сюме, молитвенный дом, лечебница, кухня превратились в гигантские огненные лотосы. Столп огня добрался до верхнего яруса храма и взметнулся до самых звезд. Черное небо кромсали на куски обезумевшие ласточки. Пожар накрыл станицу багровым дымным одеялом. Отовсюду сбегались люди, но близко подойти к хурулу не могли – жар был нестерпимым. Орава пьяных поджигателей, прокричав напоследок «Долой мракобесие!» и «Да здравствуют Советы!» и хлестнув коней, скрылась в тумане теплой майской ночи.
Чагдар крепко держал за плечи Дордже. Кровь стучала в висках молоточками и, казалось, хотела прорваться наружу и выплеснуться. И дыхание, сбитое, пока он, продирался в людском месиве в поисках младшего брата, никак не хотело успокаиваться. Дордже был на удивление тих. Он свечкой стоял напротив входа в хурул, обмотав лицо краем накидки, перебирал четки, бесконечно шепча: «Омаань ведняхн! Омаань ведняхн!»
Мать, видно, знала о готовившемся поджоге. Наверное, от отца. Велела немедленно ехать в хурул и забрать оттуда младшего. Чагдар растерялся. Такое указание мог дать только отец. Немыслимо при живом муже женщине распоряжаться детьми. Но времена настали лихие. Власть меняется с той же частотой, что день с ночью. Как сошел царь с трона прошлой весной, так и началось. Говорят, власть в Петрограде, как теперь называли столицу, захватили болтуны и жулики. Выпустили из тюрем арестантов. Из Сибири вернули каторжан. Арестанты и каторжане разобрали оружейные склады и выгнали по осени болтунов из дворца. И сели во власть сами.
Немец Курт весной приехал к ним корову забирать. И землю еще на год в аренду потребовал по прошлому соглашению. А отец ее уже беженцам с Волыни сдал, деньги от аренды на починку крыши и утепление скотника пустил. Нехорошо вышло. Остались они без земли и без коровы, еще и хохлам должны.
Старший брат по осени с фронта вернулся, не стало фронта. Бросали солдаты ружья, братались с германцами и бежали из окопов домой: прошел слух, что землю будут давать, и надо было успеть к переделу. Очир немного денег привез, серебром. Расплатились с хохлами, телку прикупили. Деньги кончились.
А жизнь затягивала подпругу под самые ребра. Дальний хуторской выпас самоволом захватили крестьяне и распахали под озимые. И за аренду в хуторскую казну отказались платить, да еще и потребовали избрать их старосту в правление. Старики-старшины растерялись, никогда в жизни не встречались они с таким нахальством. На площади перед правлением то и дело собирался народ. Спорили до потери голоса. Чагдар ходил туда вместе с отцом и братом, слушал крикунов, но никак не мог определить, кто же прав. С одной стороны, казаки заслужили владение землей – веками отдавали жизнь за Россию. А с другой, пришлые – тоже люди, что хохлы, что великороссы, и многие семьи живут тут с турецких войн. Да и среди калмыков как так случилось, что у одного густо, а у десяти – пусто? Вроде бы со времен Чингисхана всем положено жить по «Степному уложению» и поровну все делить, а не под себя подгребать.
Очир нанялся табунщиком к сотнику Матвею Шургунову, у сотника старшему уряднику вроде не зазорно коней пасти. Но видел Чагдар, что недоволен старший брат. Каждый раз, как приезжал домой, брал дареную шашку, проверял лезвие на листовках, что разбрасывали по хутору белые, красные, кадеты, эсеры, меньшевики. Соседи приносили их отцу – прочитать, а мать хранила для растопки. Печку теперь топили углем, без керосина уголь поджечь – маята, а керосина добыть негде, даже за деньги.