– Не знаю, – пожал плечами Чагдар. – Я с двадцать первого в Сибири да в Монголии. Но раз партия решила, значит нужная народу политика.
– Ну нет, – возразил Иван Семенович. – Рабочий класс боролся-боролся с буржуями, а они изо всех щелей повылазили и опять наживаются на народе. Вот глядите, – потряс газетой. – ГУМ предлагает к Пасхе куличи и ромовые бабы. А Резинотрест специально к празднику выпускает мячи, клеенки и галоши. Пасха в галошах и с мячом!
– Люди в плену старых обычаев, – согласился Чагдар. – С верой трудно бороться. Вот в Монголии – совсем невозможно. Так они что придумали: в храмах вместо Будды портрет Ленина помещают.
– Ну и что тут удивительного? – Павел Игнатьевич оторвался от газеты. – В России портрет Ленина в красный угол вместо икон вешают. Не может человек жить без поклонения. Столько веков он ходил под богом. А теперь бога убрали – нужен заместитель, пусть и смертный.
Чагдар задумался: чем бы заместить бурханов в голове младшего брата? Чем-нибудь заместит, лишь бы выжил. Из-за конспирации Чагдар не мог писать домой последние полтора года и ничего от родных не получал. Очень надеялся, что отец и Дордже живы. Когда привез домой Дордже после Новороссийска, то не с пустыми руками приехал. Но надолго ли хватило отцу и брату тех запасов?
В прошлом году писали в газетах, что от бескормицы всю скотину в Поволжье и на Дону перерезали и съели. Съели даже кошек с собаками. Поезд идет как раз по тем местам, где голод свирепствовал особо: люди все тощие, как жерди, одни скулы торчат из-под платков и шапок. Беспризорные дети вдоль дороги стайками, грязные, босые, проклюнувшуюся зелень едят. Вчера один такой особливо нахальный умудрился к ним в вагон прошмыгнуть, пока на паровоз уголь грузили. Проводник Степаныч его за шкирку вытащил, так он под вагоном пролез и с другой стороны стал стучать палкой по окнам:
– Граждане, помилосердствуйте, киньте корочку хлебушку-у-у-у…
Когда поезд докатился до Самарской губернии, картинки за окном стали еще мрачнее. Деревья с ободранной корой, сараи без крыш, люди как тени, дети-скелетики, животы разбухли, надетые на голое тело зипуны не сходятся, пупки торчат вперед… По окнам палкой уже никто не стучал – у этих беспризорников не оставалось ни сил, ни нахальства. Чагдар раскатал свой тюфяк и пролежал весь день, закрыв глаза.
В Рязанской области картинка стала выправляться. Появились собаки и крыши на сараях, кое-где светлыми заплатами на фоне серых изб виднелись новые постройки, в полях пахали крестьяне, паслись целые стада коров. На вокзале торговки предлагали кислое молоко и топленое масло.
– Ну вот, мил друг, не везде плохо! – ободрял Чагдара Иван Семенович, макая в граненый стакан со сметаной половинку бублика. – Это ты еще Москву не видал!
Москва Чагдара ошеломила прямо с перрона. Носильщики в белых передниках выстроились у дипломатического вагона: знают, где едет самая денежная публика. Степенно стояли, заложив большие пальцы за лямки передников позади людей в форме ГПУ, молодцеватых, подтянутых, свежевыбритых – как для фотографии. Впереди – человек в шляпе и при галстуке, и хоть в штатском, но видно, что главный. Он встречал монгольских генералов. Монголы в своих пестрых халатах, с перьями на шапках, первыми спустившись на перрон, смотрелись среди мельтешащей серо-черной толпы как диковинные птицы. Приезжие и встречающие, пробегая мимо, тянули шеи, разглядывали монголов, но никто не останавливался. Куда все торопятся?
Дипкурьеров тоже встречали, но не так почетно. Когда носильщики забрали ученый багаж Бориса Борисовича, а толпа схлынула, в вагон прошли двое усталых людей в запыленных сапогах, коротко поздоровались за руку с товарищами.
– Этот молодой человек с нами, – кивнул на Чагдара Иван Семенович.
– Здороваться не может, – объяснил Павел Игнатьевич. – Кисть не работает.
Обошлись кивками. Пошли вперед быстро, выстроившись крестом: один из встречавших впереди, потом оба курьера, сзади – второй встречающий. Павел Игнатьевич, хоть и на протезе и с палкой в руке, но скорость держал. Чагдар шел сбоку, в том же темпе.
У входа в Казанский вокзал их ждал шестиместный автомобиль. Не успел Чагдар захлопнуть дверцу, как машина рванула вперед, отчаянно сигналя шарахавшимся в стороны извозчикам и громыхая на выбоинах. Из окна все казалось Чагдару ненастоящим. Женщины в обрезанных до колена платьях, с короткими волосами, смешные мужчины в коричневых ботинках с крагами и узких, словно поддернутых брюках, мальчишки-газетчики, бросавшиеся под колеса со своим скоропортящимся товаром: «Покаяние патриарха Тихона!», «Советская власть простила реакционера!» – и вдоль всей дороги от вокзала до Кузнецкого Моста огромные окна пивных, трактиров, магазинов и вывески, вывески, вывески, которые Чагдар и читать-то не успевал.
– Зверь машина! – перекрывая шум мотора и дребезжание корпуса, прокричал на ухо Чагдару Иван Семенович. – «Руссо-Балт», двадцать четвертая! В аккурат перед революцией такие в Филях выпускать стали!
Иван Семенович всю дорогу от Верхоудинска рассказывал ему про автомобили: про цилиндры, клапаны, подвески и рессоры. Чагдар в ответ рассказывал о конях, и Иван Семенович пообещал сводить его в Москве на бега.
Машина, бешено визжа тормозами, остановилась у церкви.
– Наркомат в церкви размещается? – обескураженно спросил Чагдар.
– Чудак, не туда смотришь, – рассмеялся Иван Семенович. – Наркомат с другой стороны! Самый дорогой доходный дом тут был. И первый в России автоклуб! А теперь – мы!
Постовой на входе проверил документы. Козырнул дипкурьерам и пропустил их, а Чагдару велел подождать.
– Ну, – обернулся к Чагдару Иван Семенович, – встретимся на паперти через два часа.
– Добро! – согласился Чагдар, отошел в закуток при входе, снял шинель, достал из заплечного мешка нож и стал осторожно распарывать подкладку с левой стороны.
Постовой так и вытаращился на него:
– Вы, товарищ, уберите холодное оружие, а то мне придется его реквизировать!
– Я по-другому пакет не достану, – объяснил Чагдар. – А его мне в канцелярию отдать надо, чтоб расписали кому следует. У вас тут начальники так быстро меняются, что в Урге не знают, на чье имя доклады писать.
– Скорость у нас революционная, – подтвердил постовой. – Сменюсь, провожу вас до канцелярии.
Через час Чагдар передал свой пакет под расписку письмоводительнице, сдал конспиративный паспорт и был свободен до завтра. Решил прогуляться по Лубянке и Сретенке до Сухаревской площади, посмотреть, что продают на самой известной толкучке в Москве и почем. Дошел и растерялся – море голов, тут и там мелькают черные милицейские фуражки с красными околышами.
– Гражданин, чего желаете? – то и дело обращались к нему торговцы.
Желать у Чагдара было не на что. От командировочных в кармане оставалось совсем немного, а золотые царские червонцы – запас неприкосновенный.
– Духи на вес! Духи на вес! За сто миллионов оросите себя «Шипром» Коти!
– Холодная вода, холодная вода, миллион – стакан, кому угодно? С клюквой, с лимоном, просто так! – Мальчишка сунул под нос Чагдару мутный стакан, размахивая зажатой в другой руке бутылью. – Желаете освежиться?
Освежиться водой за деньги Чагдар не желал.
– Музыкальные консервы! Собинов, Шаляпин, Нежданова! – дореволюционный гражданин в пенсне потрясал граммофонными пластинками.
– Есть шикарный френч, примерите? И галифе, – потянул его за рукав еврей-портной.
Хорошо бы приехать домой с иголочки, но, узнав цену – 200 рублей золотом, – Чагдар остолбенел. Он считал, что у него в подкладке шинели зашито целое состояние, а оказалось – только на одну штанину. И Чагдар опрометью бежал с рынка.
Иван Семенович уже выглядывал его с паперти.
– Ну, ты куда подевался? Мы с Костей уже забеспокоились, – кивнул он на водителя машины. – Заблудишься или обворуют. Здесь народ ушлый. Со всей России-матушки проныры собрались. Отдай свой мешок Косте, он вместе с моим чемоданом на квартиру забросит. А я тебе Москву накоротке покажу. Когда ты опять в столицу попадешь…
Первым делом отправились на Кремль посмотреть. Но на Красную площадь попасть не удалось, проход был закрыт.
– Подготовка войск к первомайскому параду! – взглянув через головы красноармейцев, со знанием дела объявил Иван Семенович. – А пойдем-ка на Тверскую, я тебе настоящее чудо покажу – обомлеешь!
По Тверской навстречу им валила такая толпа народа, что можно было подумать – демонстрация уже началась. Когда же Чагдар увидел почти голую каменную женщину, прислоненную к громадному, тоже каменному штыку, он решил, что это чудо и есть.
– Оно? – кивнув на памятник, спросил Чагдар.
– Какое ж это чудо? – засмеялся Иван Семенович. – Это наша Свобода. – И, понизив голос, добавил: – Но я ее не одобряю. Срам один. К тому ж слепая. Вместо глаз бельма. Тьфу! – сплюнул себе под ноги. – Чудо скоро будет.
Они прошли еще немного.
– Ну, теперь не смотри! – приказал Иван Семенович.
Чагдар зажмурился. Иван Семенович взял его за плечо, провел несколько шагов, потом скрипнула дверь, и Чагдар оказался в помещении, где стоял гомон голосов и невозможно вкусный хлебный дух.
– Открывай глаза!
Чагдар разлепил веки и снова зажмурился, потому что глаза разбежались. Никогда в жизни не видел он столько разного хлеба. Круглый, квадратный, продолговатый, овальный – буханки и булки занимали солидные деревянные, похожие на библиотечные, шкафы. С крючков между шкафами свисали многоярусные бусы сушек и баранок. А на прилавке под стеклом тесными рядами были выложены пироги, пирожки, печенья и какие-то совсем неизвестные лакомства.
– Вот тут и перекусим! – наслаждаясь произведенным впечатлением, предложил Иван Семенович. – Угощаю! Тут пирожки можно брать с чем хочешь: качество всегда – высший сорт. Как до революции! Я еще когда мальчишкой был, бегал сюда.
Пирожки они умяли прямо в булочной, облокотившись на узкий деревянный поручень у окна. Вдоль улицы тренькали трамваи, извозчики петляли как пьяные, стараясь не попадать колесами в выбоины, сердито гудя клаксонами, катили казенные машины, за их дверцы бесстыдно цеплялись велосипедисты. На здании напротив развевались красные флаги, ветерок натягивал кумачовый лозунг «Кто не работает, тот не ест!». Иногда вид перекрывали нищие, толкавшиеся перед окнами булочной в надежде поживиться кусочком от щедрот состоятельных покупателей.